«Состояние стабилизировано, — констатировала Эйда. — Боль не устранена, но структура поведения устойчива. Рекомендую сон».

— А я думал, ты предложишь очередную ветку прокачки, — сказал он.

— Они никуда не денутся, — ответила она. — В отличие от людей.

Он улыбнулся — чуть, устало.

Где-то там, за линиями фронтов и кругами на картах, его сестра сидела, возможно, так же, поджав ноги, и смотрела в пустой экран. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой связи, которую могли в любой момент оборвать новые удары, новые приказы.

Но пока эта ниточка была цела.

И ради неё стоило двигать дальше свой предел адаптации — не ради графиков и веток, а ради того, чтобы однажды, в каком-нибудь нормальном мире, они могли просто сесть за один стол, поставить чайник и вспомнить, как когда-то пережили то время, когда над их жизнью вспыхивали вторые солнца.

Здание, в котором сегодня решали судьбу мира, казалось нарочно сделанным из стекла.

Высокие панорамные окна, прозрачные лифты, светлый мрамор, отражающийся в полированных стенах. Даже купол над главным залом был полупрозрачным — под ним бледное зимнее небо лежало, как ледяная крышка над аквариумом.

За забором гудели камеры, кричали журналисты, репортёры перекрикивали друг друга на десятках языков. Тicker новостных каналов внизу экрана бежал почти одинаковыми строками: «Чрезвычайный саммит», «Ядерные удары», «Угроза эскалации», «Переговоры последнего шанса».

Никто уже не верил, что это «последний шанс».

Снаружи мир ещё держался на чём-то вроде динамического равновесия: по большей части в домах был свет, поезда ходили по расписанию, в супермаркеты подвозили продукты. Глобальная торговля просела, рынки провалились, но не рухнули. Люди продолжали ездить в метро, покупать кофе навынос, ставить лайки и выкладывать фото.

Просто теперь где-то в ленте между котиками, рекламой и мемами лежали кадры с серыми грибами над городами и красными кругами на инфографике, обозначающими зоны выпадения радиоактивных осадков.

Внутри здания было намного тише.

Звук камер сюда не проникал — тяжёлые двери, слои защиты, глушилки. Бронированный зал заседаний был единственным непрозрачным объёмом во всём стеклянном дворце. На схеме здания он выглядел, как чёрный прямоугольник в самом центре прозрачной медузы.

За этим прямоугольником сидели люди, которым официально доверялось говорить от имени целых государств.

По одну сторону овального стола — российская делегация: президент, министр обороны, министр иностранных дел, несколько советников в тёмных костюмах. По другую — представители блока НАТО: президент одной крупной страны, генеральный секретарь, министры обороны и иностранных дел нескольких государств, военные в форме с флагами на рукавах.

По бокам — те, кто пытались изображать нейтральность: Китай, Индия, Бразилия, представители стран, которым очень не хотелось, чтобы мир окончательно ушёл с рельсов. Ещё дальше — делегации ООН, главы международных агентств, пара седых экспертов, которых вытащили из нафталина, чтобы обеспечить картинке «историческую глубину».

На потолке тихо жужжала система климат-контроля. На стенах — огромные экраны, на которых по очереди появлялись карты, графики, столбики, тепловые пятна. Красные, оранжевые, жёлтые.

Голоса были глухими и усталыми.

Никто сегодня не пришёл сюда победителем, хоть официальные пресс-релизы и старались рисовать иначе.

— Итак, — председательствующий от ООН сухо кашлянул, проверяя микрофон. — Переходим к основному вопросу повестки. Серия взаимных ядерных ударов по территории Российской Федерации и стран блока Североатлантического союза…

— НАТО, — холодно уточнил генеральный секретарь блока. — Можно называть вещи своими именами.

— …блока НАТО, — без спора поправился представитель ООН, — привела к многочисленным жертвам среди гражданского населения, разрушению инфраструктуры, росту радиационного фона и угрозе дальнейшей эскалации. Цель сегодняшнего заседания — согласовать шаги по деэскалации конфликта и выработать гарантии неиспользования оружия массового поражения впредь.

Он посмотрел вправо, в сторону российского президента.

— Господин президент, вы просили слово.

Тот поднялся без лишней поспешности. Лицо — серое от недосыпа, морщины глубже, чем ещё месяц назад. Голос — ровный, выученный годами выступлений, но в нём появились жёсткие металлические ноты, которых раньше не было.

— Российская Федерация, — начал он, — оказалась под ударом, который мы многократно предупреждали недопустимым.

На экране позади него вспыхнула карта: несколько красных пятен внутри границ России. Несколько городов крупных, несколько — средних. Один — на карте был совсем маленькой точкой, но для тех, кто там жил, это был целый мир.

— Тактические ядерные заряды, — продолжил президент, — были применены по нашим военным объектам и прилегающим к ним городским районам. По больницам, жилью, промышленным объектам. Мы отразили большую часть нападения — силы ПВО сработали выше всех прогнозов. Орбитальные комплексы, наземные системы, эшелонированная оборона…

Он не стал расшифровывать, что именно значат эти слова. Но люди, сидящие здесь, знали: за обтекаемыми формулировками «отразили» стояли сотни уничтоженных в верхних слоях атмосферы ядерных боеголовок, ослеплённые ракеты, обугленные обломки, упавшие в океан с недолетом до цели.

— Однако, — голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки, — несколько зарядов достигли земли. Россия потеряла ряд объектов. Десятки тысяч пострадавших. Города и ряд других населённых пунктов фактически стёрты с лица земли.

Кто-то из российских советников опустил глаза. Один из военных сжал кулак так, что побелели костяшки.

На противоположной стороне стола кто-то тихо перелистнул бумаги, как будто проверяя цифры.

— В ответ, — продолжил президент, — Россия задействовала ограниченный арсенал тактического ядерного оружия и нанесла удары по исключительно военным объектам блока НАТО. По их же признанию, часть зарядов была перехвачена. Однако те, что достигли цели…

На экранах сменились кадры: теперь уже красные круги легли на территории стран альянса. Подписей не было, но в зале и без того все знали названия этих городов.

— Мы уничтожили инфраструктуру, которая представляла непосредственную угрозу нашей безопасности, — сказал президент. — Да, некоторые удары затронули городские районы. Да, пострадало гражданское население. Это трагедия, и Россия готова признать эту трагедию. Но мы не начинали обмен ядерными ударами. Мы отвечали.

— Ложь, — негромко сказал представитель одной из ведущих стран НАТО, не выдержав. Микрофон автоматически подхватил его голос, усилил. — Вы первыми применили стратегический орбитальный комплекс. Ваш «Перун»…

— Был задействован по орбитальным и надводным целям, — едко перебил его министр обороны России. — По платформам, с которых шли координация и наведение ударов по нашей территории. Вы прекрасно знаете, какие цели были в списке. Если бы мы хотели нанести первый ядерный удар, господа, вы бы сидели сейчас не здесь.

Над столом повисла тяжёлая тишина.

Председатель от ООН устало потер переносицу.

— Прошу, — сказал он, — давайте обойдёмся без взаимных обвинений, которые мы уже слышали в Совбезе, на пресс-конференциях и во всех возможных форматах. Вопрос не в том, кто первым открыл огонь. Вопрос в том, как сделать так, чтобы никто не применил следующее оружие.

Он перевёл взгляд в левую часть зала, туда, где сидел худой мужчина с острым подбородком и холодными глазами — глава делегации одной из ключевых стран блока НАТО, де-факто — основной противник России в этом конфликте.

— Господин премьер, вы настаивали, чтобы в повестку был включён вопрос о компенсациях.

Тот даже не попытался изобразить вежливую улыбку.

— Мы не будем уходить от фактов, — сказал он. — Россия нанесла по нашим городам больше ударов, чем мы по их. Мы потеряли три крупных агломерации, два порта, ряд важных военных узлов. Сотни тысяч беженцев. Многотысячные жертвы среди гражданских. Вы говорите «ограниченный арсенал», господин президент, но наши города не стали от этого менее мёртвыми.