Сила — стабильная.

Выносливость — чуть повышена, рядом мигает значок восстановления.

Реакция — плюс небольшой.

Восприятие — нейтрально.

Нейрообработка — подсвечена мягким светом, рядом — маленький, аккуратный «плюс».

Он не слышал голоса, но смысл почему-то считывал: «Есть накопленный ресурс. Можно вложить сюда».

«Сюда» — это туда, где была Нейрообработка. Куда ещё? Всё последнее время он и так гонял мозг, теперь же ему предлагали ещё поднять планку.

«А если я сгорю?» — мелькнул страх.

В ответ тишина. И ощущение: выбор за тобой.

Он лежал, глядя в темноту, долго. Вспоминал, как ещё пару месяцев назад по вечерам сидел перед конспектами, чувствуя себя идиотом. Как по ночам грузился на складе. Как лежал в лесу, не имея сил даже шевельнуться.

«Если уж эта штука ко мне прицепилась, — подумал он, — грех не использовать. Пока мне это хоть как-то на пользу».

Он как будто мысленно дотронулся до маленького «плюса».

Мир дёрнулся.

Не всерьёз, не так, как тогда, в лесу. Скорее, как лифт, который неожиданно поехал. В голове стало горячо. Не больно, но неприятно: как если бы ему залили в череп горячий чай. Мигом выступил пот.

Он сжал зубы, стараясь не застонать. Никаких картинок не было. Только ощущения. Нити внутри стягивались, раздвигались, переплетались. Пульс забился в висках.

Он не знал, сколько это длилось — минуту, пять, десять. Потом жар начал спадать. В голове осталась только тупая тяжесть, как после бессонной ночи.

«Ну всё, — мрачно подумал он, — теперь я точно доломал себе мозги».

Но на утро произошло маленькое чудо.

Он проснулся без будильника, снова. Голова не болела. Наоборот, было ощущение, как у компьютера после перезагрузки: все фоновые процессы умерли, система работает легко.

За завтраком он поймал Данилу, который стоял у зеркала и мучился с воротником рубашки.

— Ты чего так нарядился? — удивился Артём. — Экзамены закончились.

— Консультация по военной кафедре, — простонал Данила. — Я должен выглядеть прилично, чтобы они подумали, что от меня будет толк. Хотя это ложь. Помоги.

— Повернись, — сказал Артём, ловко застёгивая пуговицу.

— Ты стал подозрительно ловким, — пробурчал Данила. — И подозрительно спокойным. Сколько ты вчера спал?

— Часов семь, — ответил тот, задумавшись. — Может, семь с половиной.

— Всё, — Данила скорчил трагическую мину. — Вселенной конец. Ты спишь, учишься и улыбаешься. Это аномалия.

— Ты просто не привык, что я не ною, — сказал Артём.

— Я привык, что ты нормальный, — возразил Данила. — То есть такой же немного раздолбай, как мы все. А сейчас… — он махнул рукой. — Ладно. Рады за тебя. Отправим тебя в светлое будущее инженером, а сами будем клянчить у тебя скидку на ремонт техники.

— Скидку не дам, — сказал Артём. — Но без накрутки возьму.

— Вот это уже звучит как ты, — удовлетворённо кивнул Данила.

Под конец сессии они вылезли на поверхность, как люди, выжившие в завале. На лестнице факультета кто-то отмечал конец мучений, обнимаясь и крича, кто-то обсуждал, с какими баллами сможет претендовать на диплом с отличием.

Артём просто стоял у окна и смотрел, как во дворе факультета люди курят, смеются, ругаются.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от матери:

«Ну как?»

Он улыбнулся и набрал: «Сдал всё. Без хвостов».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Горжусь. И всё равно потом померяем давление».

Потом — от отца:

«Молодец. Будет что в трудовую писать, когда станешь начальником».

От Егора:

«Поздравляю, умник. Теперь можешь официально презирать нас, смертных. Только не зазнавайся».

От Марины:

«Я знала, что ты не дурак. Но всё равно удивлена. Позвоню вечером, устроим семейный допрос с пристрастием».

Он стоял, читая эти сообщения, и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Как если бы все последние месяцы он ходил с затянутым ремнём на груди, и только сейчас его ослабили.

Утро выпускного началось с орущего будильника.

Артём нащупал телефон, промазал, сбил его на пол, потом всё-таки дотянулся и ткнул по экрану. Будильник захрипел и заткнулся.

Он пару секунд лежал, глядя в потолок. В комнате было полу темно: шторы не до конца задвинуты, через щель лезло серое летнее утро. Где-то в коридоре хлопнула дверь, зашуршали чьи-то тапки.

— Вставай, выпускник, — раздался голос. Данила лежал на своей кровати, уже с открытыми глазами и абсолютно несчастным видом. — Великий день. Сегодня нас официально признают людьми, которые способны положить диплом под ножку качающегося стола.

— Ты… — Артём потянулся, почувствовав приятную тяжесть в мышцах, — можешь хотя бы раз проснуться и не ныть?

— Нет, — честно ответил Данила. — Если я не буду ныть, кто-то подумает, что у меня всё в порядке с жизнью. А это ложь.

Артём сел, спустил ноги на пол. Тело отзывалось привычной усталостью, но без свинцовой тяжести: выносливость, подточенная сессией и работой на складе, делала своё дело. Голова была ясной. Как ни странно, он действительно выспался.

Внутри, где-то глубже привычных мыслей, было тихо. Та самая тишина, в которой иногда всплывали схемы и таблицы, сейчас просто ждала.

— Напомни, во сколько там сбор? — спросил он, зевая.

— В двенадцать — у главного входа, — отрапортовал Данила, глядя в потолок. — Вручение дипломов, слёзы, торжественные речи, потом тусовка в актовом зале. И вишенка на торте — стыдные танцы под музыку, которую никто не хотел включать.

— Ты говоришь так, будто тебя уже заставили танцевать, — усмехнулся Артём.

— Я видел расписание, — мрачно ответил тот. — Там есть пункт «дискотека». Это угроза.

К одиннадцати комната превратилась в мини-гардеробную.

Данила бегал между зеркалом и шкафом, держа в руках две рубашки.

— Эта нормальная? — он прижимал к себе синюю. — Или я в ней похож на школьника?

— Ты в любой похож на школьника, — отозвался Артём, стоя у окна и застёгивая пуговицы на своей белой.

— Спасибо, поддержал, — Данила взял белую. — А эта?

— В этой ты похож на школьника, которого заставили надеть белую рубашку, — уточнил Артём. — В синей хотя бы видно, что ты пытался быть оригинальным.

— То есть лучше синюю? — уточнил Данила.

— Да надень уже любую, — вмешался Ильдар, который полчаса назад зашёл «на минутку», а теперь сидел на табуретке и попивал чай из чужой кружки. — На тебя всё равно никто смотреть не будет. Сегодня звезда — зачетка.

— Моя зачетка — это хоррор, а не звезда, — вздохнул Данила. — Ладно, синий так синий.

Артём застегнул последнюю пуговицу, поправил воротник. Галстук он завязывать не стал — терпеть не мог, когда горло стягивает тканью. Пиджака тоже не было, только тёмные брюки и рубашка. Обычно. Но в зеркале, когда он всё-таки взглянул мимоходом, увидел человека, в котором было меньше пацана и больше… чего-то собранного.

— О, — заметил Данила, — смотрите, Лазарев превращается во взрослого. Недолго музыка играла.

— Сейчас кто-то получит по шее, — предупредил Артём, но без злости.

— Только не сегодня, — поднял руки Ильдар. — Сегодня мы хорошие. Сегодня мы улыбаемся, жмём руки преподавателям и делаем вид, что все четыре года обожали их предметы.

— Особенно философию, — добавил Данила. — Я до сих пор считаю, что она меня травмировала.

— Это ты её травмировал своими вопросами, — сказал Ильдар. — Ладно, пошли, иначе мои родители подумают, что я сбежал.

У главного входа в корпус было людно.

Студенты, родители, кто-то в костюмах, кто-то в вполне себе беззаботных джинсах. Высокие каблуки, букеты, смех. Фотографы крутились как пчёлы, ловя кадры: вот преподаватель и выпускники, вот родители, вот какой-то парень, наступивший на собственную шнуровку.