— Он мог не успеть.

Алина ничего не ответила. Просто сильнее сжала её руку.

Ночь для тех, кто остался жив, была длинной.

В Белоярске — потому что под завалами время растягивалось, превращаясь в цепочку вдохов и выдохов, каждый из которых мог быть последним.

В остальной части страны — потому что часы информации превратились в пытку ожидания.

К утру официальные каналы выдали первые формулировки.

«Массированный удар по военным объектам»,

«Пострадала часть городской инфраструктуры»,

«Ведутся спасательные работы»,

«Число жертв уточняется».

Слова были аккуратными, круглыми, удобными для отчётов.

Марина смотрела на них и не видела ничего, кроме одной фразы: число жертв.

Она написала во все доступные чаты: знакомым родителей, соседям, коллегам.

Часть сообщений ушла, часть так и повисла с серыми значками.

Первый ответ пришёл от соседки снизу, тёти Нины, которая всегда жаловалась на шум.

«Мариш, я не там была. Я у сестры в области. Дом наш… его нет. Говорят, всё сравняло».

Марина перечитывала сообщение несколько раз, словно от этого буквы могли сложиться иначе. Часть мозга пыталась ухватиться за первую фразу — я не там была. Значит, хоть кто-то жив.

Рука сама набрала:

«Мама, папа, Егор… ты не знаешь?»

Ответа не было.

Потом тётя Нина прислала одно слово:

«Не знаю».

Спасательные группы добрались до Белоярска не сразу.

Дороги местами были разрушены, кое-где — завалены. Радиоактивный фон рос, приборы пищали. Людям в защитных костюмах приходилось идти, как по чужой планете: каждый шаг — в неизвестность.

Под завалами они ещё находили людей.

Кого-то вытаскивали с обгоревшими руками, кто-то уже не пытался шевелиться.

Многих уже нельзя было опознать.

— Этот район даже не трогаем, — сказал один из командиров, глядя на сектор, где когда-то стоял дом Лазаревых. — Там ничего не осталось.

Он посмотрел на приборы.

— Радиоактивный фон зашкаливает. Если там кто и был — они уже далеко.

Списки начали составлять через несколько дней.

Сначала — список эвакуированных. Потом — просто список живых, кто смог сообщить о себе.

После — длинные перечни тех, кого опознали по документам, по остаткам вещей, по странным деталям на теле.

Лазаревы — Ольга, Николай, Егор — долго числились «без вести пропавший». Потом, когда эксперты прошлись по сектору, где стоял их дом, сделали пометки.

Район полностью разрушен. Шанс выживания — минимальный.

В документах, которые будут потом лежать на столе у какого-то офицера, рядом с их фамилиями появится сухая пометка: вероятно погиб.

Марина об этом пока не знала. Она только понимала одно: ни одна из линий, ведущих в Белоярск, не отвечает. И каждый час, в который никто не выходил на связь, вбивал ещё один гвоздь в крышку того мира, который у неё был.

Сама Марина осталась живой по одной простой причине: в тот день она была в гостях у подруги и не поехала домой.

Её подруга Алина потом ещё долго будет вспоминать, как они сидели на кухне, и как Алина долго успокаивала Марину.

— Если бы ты уехала вчера, — скажет она когда-нибудь, уже через месяцы. — Ты была бы там.

— Я и так там, — ответит тогда Марина. — Каждый день.

Сейчас она сидела на краю чужой кровати, в чужой квартире, в относительно безопасном городе и чувствовала, как внутри что-то ломается.

Не от самого факта удара. Не от картинок с грибом и разрушенным городом.

От мысли, что она жива, а они — возможно, нет.

— Это не честно, — тихо сказала она. — Меня не туда поставили.

Алина молчала. Что тут скажешь.

Телефон завибрировал. Она бросилась к нему, как бросаются к воде в пустыне.

Сообщение было не от Белоярска — очередная новостная сводка, ещё один канал, пересказывающий одно и то же разными словами.

Ни одной новой строки от семьи. Ни одной точки, которая бы означала: «мы живы».

Она открыла диалог с Артёмом.

У неё дрожали пальцы, когда она набирала текст: про новости, про Белоярск, про отсутствие связи. Про то, что она не знает, живы ли их родители и брат.

На другом конце кто-то там, на чужой войне, увидит это сообщение в перерыве между тревогами и операциями и превратится из солдата в человека с пустотой внутри.

Но это будет потом.

Сейчас Марина в первый раз по-настоящему ощутила, как тонка та ниточка, которая держит людей между жизнью и смертью.

Её ниточка выдержала.

И от этого почему-то было не легче, а тяжелее.

В полуподвале обгоревшего дома где-то на окраине Белоярска под завалами тихо скулил пес.

Его хозяева умерли в первые минуты. Он выжил, потому что в панике забился под лестницу. Его никто не слышал.

Над ним ползали спасатели, ругались, проверяли приборы, отмечали участки, где ещё можно копать.

Пес лежал в темноте, дышал тяжело, иногда приподнимал голову. Он не знал слова война. Не понимал, что такое ограниченные ядерные удары и стратегические объекты.

Он просто ждал, что дверь откроется, запахнет знакомыми людьми, и его позовут по имени.

Двери больше не было.

Но ожидание ещё жило.

Такой же абсурдной, упёртой надеждой жили те, кто за сотни километров от Белоярска продолжал звонить на номера, которые уже никогда не ответят.

И война технологий, орбитальных лазеров и ядерных зарядов в этот момент была лишь фоном для самого простого факта: где-то в маленьком российском городе умерла одна семья, которая хотела всего лишь дожить до мирной старости.

Одна. Из многих.

Но для Марины это была целая вселенная, которая только что схлопнулась.

База ещё пахла гарью.

Даже там, где всё уже отмыли, вычистили и перекрасили, воздух всё равно держал в себе металлический привкус обугленного пластика, озона и чего-то ещё — того, что появляется, когда по земле и бетону проезжают войной.

Где-то гудели дизели, ревели сварочные аппараты, вдалеке щёлкали по рельсам тележки с кабелями и плитами. Поверх всего этого — сухие команды дежурных офицеров, короткие очереди по полигону, стук ботинок по настилу.

Рабочие в оранжевых жилетах ковырялись в кишках разрушенных корпусов, тянули новые линии связи, подключали резервные генераторы. Над ними, по периметру, ходили патрули — живые и металлические. Дежурные дроны лениво описывали круги, обнюхивая пространство радарами и оптикой. Солдаты стояли на крытых плацу линиях обзора, проверяли оружие, затягивали ремни разгрузок.

Война сделала паузу, но никто не верил, что она закончилась.

Артём сидел на бетонном блоке у края площадки и чистил винтовку. Пластиковый приклад казался шероховатым на ощупь, металл отдавал в пальцы знакомым холодом. Движения были автоматическими, как дыхание.

Эйда молчала, но он ощущал её где-то на границе сознания — ровный, холодный фон, как шум работающего вентилятора. Никаких всплывающих окон, никаких новых предупреждений. Только редкие, сухие строки в углу внутреннего интерфейса: уровень нагрузки, пульс, остаток медикаментов.

Рядом, опершись спиной о соседний блок, сидел Данила. Куртка на нём была расстёгнута, рукава закатаны, на кистях — свежие царапины, на шее — тонкая красная полоса от вчерашнего ремня, когда кого-то пришлось вытаскивать из-под рухнувшей фермы.

Он тоже чистил оружие, но делал это с той странной легкостью, с которой у других людей получаются только бессмысленные вещи вроде рисования каракулей в тетради.

— Знаешь, что самое мерзкое? — задумчиво произнёс он, не поднимая головы. — Даже тишина на этой базе не бывает тихой. Всегда что-то гремит, рычит, пикает, орёт. Никакой паузы.