Но поверх этих схем упрямо стояла простая, человеческая мысль:

«Я вернусь. Назло всем вероятностям. Назло статистике. Назло даже этой умной железяке, если она решит, что проще меня где-нибудь списать».

«Учту, — тихо сказала Эйда. — Я предпочитаю носителя в активном состоянии».

Автобус набирал скорость. Город, такой привычный, медленно уходил назад, превращаясь сначала в отдельные дома, потом в зелёные кляксы, а потом, позже, — в воспоминание.

Два друга сидели рядом, каждый со своей головой, со своим страхом, со своим модулем — явным или скрытым.

И мир, пока ещё не совсем треснувший по швам, делал очередной вдох перед тем, как начать всерьёз сжимать их обоих.

За окнами покатился Белоярск.

Сначала — знакомые кварталы возле универа.

Та самая остановка, на которой он когда-то ждал автобус с Мариной.

Переход, где спорил с Егором о том, нужен ли ему новый видеочип.

Дешёвый супермаркет, возле которого они с Данилой сидели на бордюре и мечтали, как после выпуска всё изменится.

Теперь всё менялось вот так — одним рывком.

Артём сидел у окна, сжимая руками ремень сумки. Плечом упирался в Данилу. Тот, как ни странно, выглядел не подавленным, а раздражённо-настроенным.

— Ну всё, — протянул Данила, глядя в окно. — Прощай, Белоярск. Я буду скучать по твоим пробкам и очередям в общаговский душ.

— Я не, — ответил кто-то сзади. — Я буду скучать по шаурме возле универа.

— Ты будешь скучать по всему, что не подаётся в алюминиевых мисках, — отозвался другой голос.

В салоне прошёл невесёлый смешок. Такой, когда смеёшься не потому, что смешно, а потому что молчать хуже.

— Главное, — сказал Данила, — что повестка пришла через приложение. Цивилизация.

Он повернулся к Артёму.

— Помнишь, как мы ржали с мемов про электронные повестки? Типа, пока не нажал согласен, тебя не заберут? Ну вот. Нажали.

— Ты сам нажал, — напомнил ему Артём. — Я хотя бы тянул до последнего.

— Я думал посмотреть, что там внутри, — вздохнул Данила. — Любопытство, мать её. Теперь посмотрим. В полный рост.

За окном города становилось меньше.

Панельки сменились низкими домами, гаражами, складами.

Потом начались поля и обрывки леса.

Пейзаж был до тошноты знакомый.

Такая же дорога, по которой когда-то из Лесного везли его в Белоярск, только теперь везли дальше — в сторону части.

Где-то внутри, подо всем этим привычным, двигалось что-то чужое и холодное.

Эйда молчала, но её присутствие ощущалось фоном, как тихий гул.

Пульс стабилен. Дыхание учащено. Эмоциональный фон — тревога с элементами предвосхищения. Норма для смены среды.

«Спасибо, доктор», — подумал он.

Автобус подпрыгнул на яме.

Кто-то спереди выругался.

Кто-то перекрестился, думая, что никто не видит.

Артём поймал своё отражение в стекле.

Короткие волосы, которые через пару часов срежут.

Глаза, в которых перемешались страх, злость и какая-то злорадная решимость: если уж попал, то надо выжать из этого максимум.

Мир за стеклом шаг за шагом отваливался назад.

Часть встретила их оградой и тишиной.

Высокий металлический забор с натянутой наверху колючкой.

Ворота с массивными створками.

Две серые будки по краям и несколько фигур в форме, которые стояли так, как будто стояли здесь всегда.

Над воротами — потускневший металлический герб.

Чуть выше — чёрный глаз камеры.

— Красота, — пробурчал Данила. — На открытку не пойдёт, но в память врежется.

— Рты закрыли, — рявкнул сержант у выхода из автобуса. — На плац бегом марш.

В воздухе пахло весной, сырой землёй и чем-то ещё — смесью солярки, металла и старой краски.

Их выгрузили из автобуса и выстроили в две шеренги.

Кто-то пытался пошутить, кому-то было не до шуток.

Из административного здания вышел невысокий, плотный мужчина лет сорока с чуть поседевшими висками. Фуражка сидела ровно, ремень застёгнут туго. Он окинул строй взглядом так, будто давно видел через людей насквозь.

— Рота, смирно, — взревел сержант.

— Вольно, — сказал мужчина, даже не повышая голоса.

Гул голосов стих сам собой.

Он подошёл ближе.

— Так, — произнёс он, будто проверяя, как звучит его голос в этой тишине. — Граждане призывники. Пока ещё граждане. Меня зовут капитан Стрелецкий. В ближайшее время вы будете слышать мою фамилию чаще, чем собственную. Сразу предупреждаю: я не ваш враг, но и не ваш товарищ по кружке чая.

Он прошёлся вдоль строя, не торопясь.

— Кто-то из вас приходил сюда с мыслью, что армия — это про форму на фотки и истории потом в баре, — продолжил он. — Кто-то — что это тупая обязаловка. Кто-то, возможно, уже успел нагуглить, что в армии в двадцать первом веке всё по-другому, всё гуманно, с психологами, мягкими подушками и трёхразовым обниманием. Рад вас разочаровать: здесь всё просто. Есть приказ. Есть вы. Есть вероятность, что вы этот приказ переживёте. Всё остальное вторично.

Кто-то тихо дернул плечом от такой прямоты.

— Сейчас, — сказал капитан, — вас проведут через контроль, оформят, постригут и поселят. Завтра вы начнёте понимать, куда попали. Вопросы по существу есть?

Тишина была ответом.

— По несущему тоже можно, — добавил он. — Если вдруг кто-то хочет спросить, можно ли уже идти домой.

В строю кто-то хихикнул.

— Нет? Тогда работаем, — он кивнул. — Сержант, забирай своих.

Старший сержант, тот самый, что уже успел на них наорать, вышел вперёд:

— Отделение, направо. На КПП шагом марш. Не растягиваться, не отставать, не падать по дороге — с пола не поднимаю.

— Ох ты, — тихо сказал Данила, когда они тронулись. — Какой милый человек. Прямо домашний.

— Это он пока размялся, — ответил Артём. — Подождём, пока его по-настоящему раззадорит.

Контрольно-пропускной пункт больше напоминал небольшое банковское отделение, чем армейский коридор.

Стойки. За каждой — человек в форме перед монитором.

Сбоку — рамка металлодетектора.

Рядом — пластиковые подносы для вещей.

— Следующий, — крикнули с левой стойки. — Лазарев, давай.

Артём подошёл, положил на стойку паспорт. За ним — телефон.

Офицер с усталым лицом повёл глазами по экрану.

— Лазарев, Артём Николаевич, — пробормотал он. — Дата рождения… Белоярск… повестка доставлена через Госуслуги… подтверждение прочтения есть. Всё по закону. Поздравляю, государство тебя заметило.

— Долго шло, — сказал Артём. — Лет восемнадцать.

— Государство терпеливое, — отозвался тот. — Главное, что ты теперь никуда не денешься. Телефон сюда.

Он показал на поднос.

— Прямо сейчас? — уточнил Артём.

— Прямо сейчас, — подтвердил офицер. — Всё равно пользоваться не дадут. Пока что он тебе только мешает понять, что ты уже здесь.

— А потом? — спросил он.

— Потом, если повезёт, увидишь его ещё раз, — пожал плечами мужчина. — Я, конечно, могу сказать, что обязательно увидишь, но мне уже не восемнадцать, врать красиво разучился.

Артём положил телефон.

Ощущение было, как будто он оставляет часть своей прежней жизни в камере хранения.

Через проход Данила разыгрывал свой спектакль.