«То есть ты тоже, по-своему, заинтересована, чтобы я не превратился в овощ или в кусок мяса», — перевёл он.

Да.

— Тогда у нас общий интерес, — вздохнул он. — Жить. И остаться людьми.

Он помолчал.

— Или человеком и системой, которые воображают себя людьми.

Это не худшая конфигурация, заметила Эйда.

Артём усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Завтра, наверное, ещё какие-нибудь врачи придут. Надо будет продемонстрировать, как я прекрасно держусь. Ты там мне сильно не подыгрывай, а то ещё подумают, что я психопат.

Сомневаюсь, ответила она. У тебя слишком много сочувствия и слишком мало равнодушия для психопата.

Вот видишь, — подумал он, — уже диагнозы ставишь.

Госпиталь оказался не убежищем, а смотровой площадкой в первый ряд ада.

Пока тело спорило с гравитацией и металлоконструкциями, мир снаружи ссорился с собственной выживаемостью. И проигрывал.

На третьи сутки после операции Артёма перестали держать под постоянной капельницей и перевели из «чистого» отделения в обычную палату травматологии для военных. Туда, где уже умели шутить про протезы, орбиталки и собственные шрамы.

Его перекатывал медбот: платформочка на четырёх маленьких колёсах, над которой возвышалась дуга манипуляторов и блок сенсоров. Стойка с аппаратурой была крепко пристёгнута к корпусу, проводки тянулись к катетеру.

— Пациент 12, не двигайтесь, — вежливо говорил бот, когда он пробовал приподняться. — Ваша масса и состояние костных структур не позволяют безопасное участие в транспортировке.

— Переведите, пожалуйста, на человеческий: «Лежи, мешок с костями, пока я тебя везу», — просипел Артём.

— Перевод некорректен, — сообщил бот. — Но смысл близок.

Медсестра, шедшая рядом, усмехнулась:

— Ты его не дразни. Он потом мстит датчиками.

— Как? Считает пульс в меньшую сторону? — спросил он.

— Может внезапно напомнить врачу, что тебе пора очередное неприятное обследование, — ответила она. — Они у нас злопамятные.

Новая палата была на восемь человек.

Один — с протезированной кистью, которую он упрямо учился снова засовывать в рукав.

Другой — с забинтованной головой и шрамом через пол-лица.

Третий — с внешним фиксаторами на обеих ногах, похожий на железного ежа.

На стене — старенький телевизор, который никогда не выключали. Звук то убавляли, то прибавляли, но картинка жила своей жизнью: новости, хроника, карты, графика, стрелочки.

— Вот, — сказал Горелов, когда каталку с Артёмом подкатили к его новой койке. — Наша панорама мира. Лежи, наслаждайся.

Телевизор как раз показывал карту страны. На ней вспыхивали красные кружки.

— …по предварительным данным, серия высокоточных ударов нанесена по энергетическим объектам в трёх регионах сразу, — говорила ведущая с идеально уложенными волосами. — Официальные лица утверждают, что поражены исключительно военные цели и инфраструктура, используемая противником для проведения кибератак…

Внизу бежала строка: «Частичное отключение электроэнергии в нескольких городах. Ведутся восстановительные работы».

Следом показали видео: ночное небо, вспышка где-то за горизонтом, потом — задержка камеры, дрожащие руки оператора, что-то кричащего за кадром.

— Это уже четвертые за неделю, — хрипло заметил сосед по койке, тот самый Кудрявцев. Ему наконец сделали операцию, рука заканчивалась аккуратной культёй, забинтованной и поднятой на подушке. — Вообще-то нам обещали «точечные» меры, а не фейерверк через день.

— Точечные, — буркнул Горелов. — Просто точек много.

— И по нашим тоже прилетает, — сказал кто-то с дальней койки. — Вчера знакомый звонил, у них там под городом склад рванули. Официально — «авария». Неофициально — «ответочка».

— Но ты это никому не говорил, — вставил другой голос. — И мы не слышали.

— Разумеется, — мрачно согласился первый.

Артём молчал, глядя на карту.

Красные кружки вспыхивали неравномерно, как сыпь по коже. Где-то — одиночные, где-то — гроздьями.

Белоярск был далеко от показанных точек. Но это слово в новостях теперь звучало чаще: ближайший крупный узел снабжения, заводы, логистика.

Слишком логично, чтобы быть в полной безопасности.

«Пока по нам только кибером машут», — подумал он. — «Но это пока».

Эйда изнутри тихо прокомментировала:

Интенсивность обмена ударами растёт по экспоненте. Если тенденция сохранится, вероятность применения тяжёлых средств поражения по крупным и средним городам в ближайшие месяцы высока.

«Ты умеешь успокоить», — мрачно отметил он.

Война технологий пришла в палату раньше, чем он ожидал.

Сначала — мелочи.

Медбот, обслуживающий их ряд, начал иногда подвисать.

Стоит, мигает зелёным кольцом, молчит.

— Пациент 5, — произносит, — ваша температура…

И замолкает на полуслове.

— Да скажи уже, не томи, — кряхтел сосед, на которого он был направлен.

Сестра пару раз отталкивала бота в сторону, перезапускала его через сервисную панель.

— Опять сеть чудит, — бурчала она. — После тех атак нам всё перебросили на резервные каналы. Скоро будем бинты на бумажках выписывать.

Потом подвисали уже не только боты.

Однажды ночью в коридоре одновременно завыли три сигнализации.

В палате мигнул свет, на секунду погас, затем включился в аварийном режиме — тусклый, жёлтый.

Мониторы у кроватей моргнули, на секунду показали мусор: полосы, точки, хаотичные цифры.

— Это ещё что за ёлка, мать её, — тихо спросил Горелов.

Вбежал дежурный врач, за ним — медицинский офицер с планшетом.

У обоих на лицах была та самая смесь злости и усталости, которая появляется, когда тебе в третий раз за ночь ломают систему.

— Сети ложатся, — бросил врач. — Кто как, но ложатся.

Офицер ругнулся.

— Говорил я этим айтишникам, что тянуть одну магистраль и писать сверху «критически важная инфраструктура» — плохая идея, — пробормотал он. — Теперь кто-то это прочитал.

— Это наш противник так балуется? — спросил кто-то из раненых.

— Противник, — язвительно ответил офицер. — Или свои, у которых руки из интересного места. Вам-то сейчас какая разница?

Он посмотрел на мигающий медбот.

— Ты что завис, железяка?

— Сбой связи, — сообщил бот. — Переключение на автономный режим. Приоритет — поддержание жизненно важных показателей пациентов.

— Хоть кто-то тут приоритеты понимает, — хмыкнул Горелов.

Телевизор на стене в этот момент показал финальный штрих.

Канал с новостями оборвался на середине фразы ведущей.

Картинка дернулась, появилась другая заставка: какой-то странный логотип, набор символов.

На экране на несколько секунд вылезло:

«ВАШИ ТЕХНОЛОГИИ — ВАША СЛАБОСТЬ. ВЫ УМРЁТЕ ОТ СОБСТВЕННЫХ ЖЕЛЕЗОК».

Потом всё мигнуло и вернулось к нормальному эфиру, как будто ничего и не было.

Ведущая снова стояла с прежней укладкой, говорила о встрече министров.

— Это сейчас всем показали? — медленно спросил Кудрявцев.

— Или только нам, — ответил кто-то. — Приятно, что нас так точечно ненавидят.

Эйда тихо отметила:

Фраза могла быть сгенерирована как часть психологической операции. Но содержание отражает реальное состояние системы: высокая зависимость сторон от сложных технических средств. Чем сложнее система, тем больше точек отказа.

«Прекрасно, — подумал Артём. — Осталось, чтобы медботы начали ночами резать пациентов, и сюжет будет завершён».

В ответ медбот аккуратно поправил ему подушку:

— Пациент 12, ваша поза может ухудшить дыхание. Рекомендую лежать чуть выше.

— Спасибо, доктор, — прошептал он. — Только ночью не душите меня, ладно?