— Всё, молчу, — брат затих, но улыбка с лица не исчезла.

Ольга устало вздохнула.

— Мне вот одно интересно, — сказала она. — Почему нормальные мальчики могут просто проходить мимо и не ввязываться, а мой сын — нет?

Артём пожал плечами.

— Потому что, когда на глазах трое бьют одного, пройти мимо — это как-то… — он поискал слово. — Сильно неправильно.

— Драться всё равно нельзя, — мать развела руками. — Даже если ты прав. Они тебе тоже кулак на честь семьи поднимут.

— Мам, — вмешался Николай спокойно. — Лучше пусть он лезет, когда видит, что кого-то бьют, чем когда ничего не происходит. Пока в голове на место всё ставится, я не переживаю.

— Вот вы его и поддерживаете, — Ольга всполошилась. — А директор мне потом говорит: ваш сын опять…

— Директор пусть лучше смотрит, что у неё в школе творится, — перебил её отец мягко, но жёстко. — Ладно. Не будем сейчас с утра в политику играть. Ешьте да собирайтесь.

Марина хмыкнула.

— Пап, если ты начнёшь про политику, я оставлю вам листок с лозунгами, — сказала она. — Чтобы вы тут без меня не скучали.

— Сначала диплом нарисуй, — Ольга ткнула в неё ложкой. — Потом лозунги.

— Угу, — Марина закатила глаза, но в них улыбка всё равно светилась. — Ладно, смолчу.

Завтрак прошёл в привычной смеси шуток, подколок и бытовых обсуждений. Ольга то вспоминала какого-то пациента, который пытался лечить давление чесноком и молитвами, то выговаривала Егору за тройку по географии. Николай кратко рассказывал про вчерашний трактор, который «дохнул на ровном месте». Марина вставляла реплики про «цивилизацию», которая до их села ещё не докрутилась. Артём слушал, иногда вставлял слово. В груди было тепло и уютно.

— Так, — сказала наконец мать, посмотрев на часы. — Всё. Школа сама себя не посетит. Артём, Егор — шапки, перчатки, рюкзаки. Марина, ты… — она прищурилась. — А ты что делать сегодня собираешься?

— Обнимать диван и рисовать, — Марина широко улыбнулась. — Я же на каникулах. Или ты мне тоже контрольную устроишь?

— Устрою, — пообещала Ольга. — По мытью полов.

— Это уже уровень продвинутого подземелья, — вздохнула Марина. — Ладно, посмотрим, как у меня с прокачкой.

— Не начинайте, — попросил отец. — Мы ещё не успели уйти, а вы уже сражаетесь.

На улице было свежо. Снег подморозило, по дороге хрустела ледяная корка. Дом Лазаревых стоял на окраине, за ним начиналось поле, уходящее к лесу. С другой стороны тянулась улица с небольшими деревянными домами, у каждого — сарай, дровник, стайка.

— Пошли, — сказал Артём, закидывая рюкзак. — А то реально опоздаем.

— Я бы не пошёл, — заметил Егор. — Но тогда мать выйдет за мной с топором.

— И ты станешь легендой деревни, — усмехнулся брат. — Пошли, герой.

Они шагали по дороге к школе. Из труб поднимался сизый дым, где-то лаяла собака. У магазина «Продукты» уже стояли две бабушки, обсуждавшие всех подряд.

— Вон, Лазаревы пошли, — услышал он, проходя мимо.

— У них дочь опять приехала, — шепнула одна другой. — Худенькая совсем. В городе наверняка питается одной травой.

— Не травой, а модой, — отозвалась вторая. — Сейчас все такие.

Артём сделал вид, что не слышит. Егор фыркнул.

— Вот стоят с утра, — пробормотал он. — Им что, делать нечего?

— Им есть что делать, — ответил Артём. — Нам потом весь этот шум расскажут, если что.

Школа была двухэтажной, с облезлой желтоватой штукатуркой. Перед ней — нечто, изображающее стадион: вытоптанный снег, перекошенные ворота, турник, который скрипел при каждом подтягивании.

У ворот уже толпился народ. Санька, рыжий и долговязый, махнул им рукой.

— О, явились, — сказал он. — А я думал, вы решили пропустить этот праздник жизни.

— Никогда, — Артём пожал ему ладонь. — Нам ещё твой позор видеть на контрольной.

— Мой позор невозможно пропустить, он громкий, — Санька вздохнул. — Лена уже сказала, что если я не сдам, она от меня откажется.

— Я так и сказала, — подтвердила Лена, появляясь откуда-то сбоку. Невысокая, с тёмными волосами и вечным хвостом, она всегда ходила быстро, как будто боялась опоздать на собственную жизнь. — Мне не нужен союзник, который квадратное уравнение путает с прямоугольным.

— Я не путаю, — обиделся Санька. — Я просто считаю, что уравнения должны быть проще. И мир тоже.

— Мир не может быть проще, пока в нём есть ты, — парировала Лена.

— Смотрите, — шепнул Егор Артёму. — Они опять пустились в словесный бой.

— Это у них разминка, — усмехнулся Артём. — Перед уроками.

Звонок слабо дрогнул в коридоре. Народ потянулся внутрь. В раздевалке стоял влажный запах снега и варёной картошки, которую повара уже начали готовить на обед.

Когда они поднялись в свой класс, Мария Сергеевна уже стояла у доски. На ней мелом были записаны номера заданий.

— Так, — сказала она, поправив очки. — Сели. Телефоны убрали. Ручки достали. Мозги включили.

— А если что-то из этого отсутствует? — донёсся голос с задних парт.

— Тогда делайте вид, что всё есть, — ответила она. — Сегодня контрольная. И да, Лазарев… — она на секунду задержала взгляд на Артёме, — я на тебя тоже смотрю.

— Я тут ни при чём, — сказал он, подняв руки.

— Ты всегда при чём, — буркнул кто-то.

Листы разошлись по рядам. Артём положил перед собой свой, обвёл задания глазами. Мозг переключился на привычный режим: вычленить знакомое, разложить по полочкам.

Санька рядом только застонал.

— Я умер, — прошептал он. — Просто умер.

— Ты ещё писать умеешь, — заметил Артём. — Значит, жив.

— Это предсмертные судороги, — вздохнул Санька. — Если я не выйду после урока, скажи маме, что я любил её. И блины.

— Сам ей скажешь, — хмыкнул Лазарев.

Он взялся за первую задачу. Рука привычно выводила цифры. В классе слышался только шорох листов да редкий кашель.

Время тянулось, как вязкий снег по весне. Но постепенно задачи одна за другой уходили в сторону, заполненные. Где-то внутри поднималась тихая уверенность: он справится.

После того как Мария Сергеевна собрала работы, начался обычный урок по русскому, слова и запятые переплелись в одну большую массу. Мозг постепенно переключался с чисел на буквы.

Во время большой перемены всё взорвалось. Школьный коридор всегда жил по своим законам: чем больше детей одновременно, тем выше шанс, что кто-нибудь кому-нибудь заедет в ухо, случайно или специально.

Артём стоял у окна с кружкой чая из автомата — кипяток с запахом пластика и чего-то кофейного. Рядом Санька и Лена спорили о том, полезна ли вообще литература.

— Я считаю, — говорил Санька, — что заставлять читать «Войну и мир» — это преступление. Это уже не книга, это физический урон.

— Можно читать выборочно, — Лена не сдавалась. — Главное — не быть овощем.

— Я и так не овощ, — Санька цокнул. — Я корнеплод с амбициями.

Артём хотел вставить что-то по поводу корнеплодов, но его внимание отвлёк шум у конца коридора. Характерный. Когда люди просто разговаривают — один гул. Когда начинается что-то неприятное — звук меняется. Появляются короткие выкрики, смех, чьи-то приглушённые «да ладно тебе».

— Слышите? — он повернул голову.

— Опять эти, — Лена скривилась.

У стены за раздевалкой трое старшеклассников прижали к шкафчикам семиклассника. Того Артём видел: худой, с огромным рюкзаком и вечной тетрадью в руках. Кажется, его звали Толя.

Один из старших, здоровяк в спортивной куртке, держал его за воротник. Второй рылся у него в карманах. Третий стоял чуть в стороне, ухмылялся, что-то говорил.

— И что? — тихо сказал Санька. — Снова пойдёшь?

Артём вздохнул. Внутри всё уже решилось.

— Да, — ответил он.

— Я с тобой, — сказал Санька. — А то меня потом совесть сожрёт.

— Ты вообще знаешь, что такое совесть? — Лена скрестила руки. — Ладно. В этот раз я тоже пойду. Но если нас всех отшлёпают, я буду тебя винить, Лазарев.

— По крайней мере, всё честно, — он кивнул и двинулся по коридору.