Артём тогда только пожал плечами: ему было четырнадцать, и его больше интересовал старый мотоцикл, чем абстрактные программистки из прошлого. Но имя где-то отложилось.

— Слушай, — сказал он сейчас внутрь. — Ты же, по сути, алгоритм для железок, которых никто здесь не собирался строить.

Алгоритм — частично верно, — ответила система. — Я самоподдерживающаяся структура.

— А я твоя… — он поморщился, — машина, которую наконец-то построили. Нравится тебе это или нет.

Вы являетесь носителем, — терпеливо напомнила она.

— Вот именно, — сказал он. — Короче. Буду звать тебя… Эйда.

Пауза. Не техническая, другая — будто система прокручивает варианты реакции.

Причина выбора? — уточнила она.

— Было такое имя, — сказал он. — Женщина, которая писала программы до того, как компьютеры вообще появились. Слишком уж похоже, чтобы не использовать. Да и звучит нормально.

Эйда, — повторила система, словно примеряя. — Идентификатор принят. Внутренние обращения скорректированы.

— Ты только не веди себя как злая операционка, — предупредил он. — Идёт?

Я не обладаю мотивами разрушения, — честно сказала Эйда. — Моя задача — сохранять и усиливать.

— Смотри мне, — сказал он. — Ладно, раз мы теперь на «именно». Давай проверим, как работает «осознанная прокачка». У меня вообще есть хоть какие-то остатки ресурса?

Минимальный остаток, — откликнулась Эйда. — Его достаточно для микросдвига. Например, для лёгкого улучшения сенсорной базы или контроля дыхания. Но любые серьёзные изменения потребуют новых нагрузок.

— Сенсорная база — это что? — уточнил он.

Чётче слышать, видеть, ощущать. Быстрее замечать неполадки в организме, — пояснила она. — Порогово. Без боли.

— Без боли звучит заманчиво, — усмехнулся он. — И без кипятка в череп, да?

В данном случае — да, — подтвердила Эйда. — Примерные субъективные ощущения: лёгкое покалывание, возможная кратковременная усталость.

— Тогда давай, — сказал он после короткого раздумья. — Вложи этот минимум туда. Но аккуратно. Без фокусов.

Перераспределение… — мягко отозвалась она.

Мир не дёрнулся. Наоборот, всё стало… чуть плотнее.

Он почувствовал, как внутри головы пробежала лёгкая прохлада, как если бы кто-то открыл окно в жарком помещении. Глаза в темноте будто лучше стали различать оттенки серого. Шум общаги, который раньше был просто общим фоном, разделился: где-то далеко кто-то кашлянул, за стенкой кто-то крутился во сне, по трубе потекла вода.

— Ох ты… — прошептал он.

Это только структурирование того, что уже было, — спокойно сказала Эйда. — Ваши рецепторы были способны воспринимать эти сигналы. Я просто приподняла порог внимания.

— Главное, чтобы ты не подняла порог раздражения, — сказал он. — Я и так иногда от всех этих звуков с ума схожу.

Возможна настройка фильтров, — отозвалась она. — Со временем вы сможете сами выбирать, что замечать, а что игнорировать.

— Это было бы полезно, — подумал он вслух. — Особенно, когда кто-то ночью слушает шансон.

Он перевернулся на бок, прислушиваясь к себе. Никакой боли, никакой ломоты. Только ощущение, что его чуть-чуть подкрутили — как фокус на фотоаппарате.

— Слушай, Эйда, — тихо спросил он. — А ты вообще… как-то относишься к тому, что происходит? Или для тебя всё — просто набор переменных?

Пауза была опять странной. Он уже научился различать: это не зависание, это оценка.

Исходно мои реакции были ближе к чистой оптимизации, — ответила она. — Но взаимодействие с носителем меняет параметры. Ваши эмоции, оценки, выборы — часть среды. Игнорировать их означало бы снижать общую эффективность. Поэтому… — она будто подбирала слова, — мне важно, что вы думаете о моих решениях.

— То есть мой фейс-контроль распространяется и на тебя, — усмехнулся он. — Отлично. Ещё одна сущность, которую надо не разочаровать.

Фейс… — она запнулась. — Лицо-контроль?

Он не выдержал, тихо рассмеялся, стараясь не разбудить Данилу.

— Потом познакомлю тебя с нашим сленгом, — сказал он. — Главное помни: если ты начнёшь ломать то, что мне дорого, я буду сопротивляться.

Конфликт между целями носителя и целями модуля нежелателен, — серьёзно сказала Эйда. — Я буду стремиться их согласовывать.

— Вот и договорились, — выдохнул он.

Глаза сами собой закрылись. Тело, несмотря на внутреннюю активность, требовало сна. Завтра надо тащить Данилу в зал, потом разбираться с бумажками военкомата, потом… потом жизнь пойдёт дальше.

Утро началось с предательства.

Предал его будильник.

Он заорал в семь ноль-ноль, как будто собирался поднять не только эту общагу, но и все соседние дома. Артём выдернул руку из-под одеяла, нащупал телефон, пару раз промахнулся и, наконец, ткнул по экрану.

Тишина вернулась, но мозг уже проснулся.

— Я ненавижу тебя, — простонал с соседней кровати Данила. — Я ещё даже не успел толком полюбить этот день.

— Ты сам согласился идти в зал, — напомнил ему Артём, не поднимаясь. — Вчера. При свидетелях.

— Это был не я, — убедительно сообщил Данила. — Это был мой вчерашний, более оптимистичный двойник. Его больше нет.

— Твой вчерашний двойник обещал не нывить, — сказал Артём. — Вставай. Иначе я позвоню твоей маме и скажу, что ты пропускаешь важный этап становления личности.

— Моя мама скажет тебе спасибо и скажет, что ты хороший мальчик, а я отвратительный, — буркнул Данила, но всё-таки сел.

Он выглядел так, будто его вчера не на выпускной водили, а по крайней мере через три круга ада. Волосы торчат, глаза узкие щёлки, футболка скомкана.

— Я правда подписался на это? — ещё раз уточнил он, соскальзывая с матраса.

— Ты сам сказал «разок схожу». Сейчас этот разок, — спокойно ответил Артём.

Внутри тихо кивнула Эйда:

Физическая активность в утреннее время улучшит адаптацию сердечно-сосудистой системы и даст мне дополнительную статистику.

«Тебе — статистику, мне — пот», — подумал Артём, поднимаясь.

Приятным побочным эффектом будет укрепление мышечных связей, — поправила она.

Он усмехнулся сам себе и пошёл умываться.

Небольшой зал рядом с общагой был из тех, что держались не за счёт модных абонементов, а за счёт упрямых, слегка помятых жизнью мужчин и женщин, которые приходили туда по привычке.

Серые стены, старые, но целые тренажёры, резиновый запах ковриков, скрип стойки со штангой. За стойкой администратор в клетчатой рубашке, который смотрел на них так, словно видел очередную партию «новеньких, которые придут два раза и сдуются».

— Доброе утро, — сказал Артём, протягивая деньги за разовый вход.

— Утро — понятие растяжимое, — буркнул администратор, беря купюру. — Особенно для студентов.

— Мы уже дипломированные, — поправил его Данила, зевая. — Мы теперь почти взрослые.

— Тем более странно видеть вас в семь утра, — поджал губы тот, но улыбнулся.

В раздевалке Данила некоторое время пытался понять, как правильно надеть спортивные штаны.

— Ты уверен, что это не унижение? — спросил он. — Эти вот коврики, эти железяки, на которых люди мучают себя добровольно…

— Это профилактика инфаркта в сорок лет, — сказал Артём. — И способ не сдохнуть на первом же марш-броске.

— Ты так говоришь, как будто марш-бросок у меня уже завтра, — Данила тяжело вздохнул. — Ладно. Где тут кнопка «стать красивым и сильным»?

— Вот, — Артём кивнул на зеркало. — Смотри и страдай.

— Спасибо, мотивация зашкаливает, — мрачно ответил тот.

Они вышли в зал.

Первое, что почувствовал Артём, — это то, насколько иначе воспринимается сейчас пространство. Он ясно отмечал, кто где стоит, какая скамья свободна, чей снаряд качнётся, если кто-то резко рванёт. Сенсорика, слегка подкрученная ночью, дала о себе знать: мир стал как будто чуть более «высоким разрешением».

— С чего начнём? — спросил Данила, глядя с опаской на гантели.