Стрелецкий и Рубцов.

Капитан выглядел уставшим, под глазами — синие круги, на щеке — свежий шрам, ещё розовый.

Майор — тем же бетонным человеком, что и всегда, только плечи как будто стали чуть более тяжёлыми.

— Ну что, бойцы, — сказал Стрелецкий, оглядев их, — тут у нас филиал роты образовался. Осталось пару БТР загнать в коридор, и можно штаб разворачивать.

— Товарищ капитан, — буркнул Горелов, — лишь бы нас отсюда не в роту патологоанатомов перевели.

— Ты им не подскажешь, — отрезал тот.

Они подошли к Артёму.

— Лазарев, — капитан кивнул. — Живой.

— Как ни странно, — ответил он. — Видимо, контроль качества у орбиталок не идеальный.

— Не умничай, — сказал Рубцов, но в голосе его сквознула облегчённая нотка. — Врачебная комиссия говорит, что ты, с точки зрения медицины, аномалия, но работоспособная.

— Это комплимент? — спросил Артём.

— Учитывая, что мы сейчас живём в аномалии, это, считай, повышение, — буркнул майор.

Стрелецкий присел на краешек соседней койки.

— Новости такие, Лазарев, — сказал он. — Война у нас официально из этапа «локальной спецоперации с элементами взаимного троллинга» перешла в фазу, где уже никто не притворяется. Орбитальные комплексы работают. По нашим космосовским железкам тоже постреливают. Киберфронт горит.

Он посмотрел ему в глаза.

— И таких, как ты, как вы, — он кивнул в сторону Панфёрова, Горелова, Кудрявцева, — сейчас будут держать зубами.

— В смысле? — насторожился Данил.

— В смысле, — вмешался Рубцов, — что стандартная рота, которая умеет только бегать, стрелять и падать, — важна, но заменяема. А люди, которые умеют работать в связке с техникой, в VR, под орбитальной поддержкой, с тараканами в небесах и роем под ногами — таких мало. И после «Север-3» вы попали в список тех, кто умеет не только стрелять, но и выживать в этом зоопарке.

— То есть нас не отпустят по-тихому дослужить и свалить, — резюмировал Кудрявцев. — Блин.

— То есть вас, — уточнил Стрелецкий, — после реабилитации планируют вернуть в состав. Возможно, с изменённым профилем.

Он посмотрел на Артёма.

— Лазарев. Врач говорит, если всё пойдет так, как сейчас, ты через пару месяцев сможешь не только ходить, но и бегать. С внешними фиксаторами, с болью, с ограничениями, но — бегать. Вопрос: ты вообще сам понимаешь, что хочешь дальше?

Вопрос прозвучал просто, но внутри был тяжёлый кирпич.

Артём почувствовал, как Эйда слегка приглушает пульс.

Не вмешивается в мысли, только готовит тело.

— Не знаю, — честно сказал он. — Иногда хочется просто лечь и… больше никуда не двигаться. Иногда — вернуться и добить тех, кто нас там положил.

Он посмотрел на свои ноги, на металлические части конструкции.

— Но вот чего я точно не хочу — чтобы всё, через что мы прошли, оказалось просто статистикой в отчёте. «Потери: столько-то, достижения: столько-то».

Он поднял глаза.

— Если я могу быть полезен — не как мясо, а как человек, который уже знает, как оно сверху падает, — то, наверное… да.

Он сам удивился, как спокойно это сказал.

— Психиатр у вас, смотрю, зря деньги не ест, — тихо сказал Рубцов. — Внятней некоторых генералов мыслишь.

— Яшин нормальный мужик, — сказал Горелов. — Правда, иногда он так мудрит, что хочется ему медботом по голове.

— Не советую, — вставил Стрелецкий. — Медботы теперь дороже некоторых офицеров.

Он встал.

— Ладно. Официально — мы зашли убедиться, что вы не собираетесь умереть. Неофициально — сказать, что то, что вы сделали на «Север-3», не прошло мимо.

Он посмотрел на каждого.

— Героями вас на плакатах никто делать не будет, не та война. Но те, кто в теме, знают. И рассчитывают.

Он кивнул.

— Доживайте реабилитацию. Потом — строевая, комиссии, и… посмотрим, где вы нужнее.

Они ушли так же быстро, как пришли.

В палате повисла тишина.

— Вот и всё, — сказал наконец Кудрявцев. — Мы официально стали частью зоопарка. Техно-зверинца.

— Слушай, — сказал ему Горелов. — Ты с рукой-то своей шутить меньше стал?

— У меня теперь меньше поводов для рукоприкладства, — буркнул Кудрявцев. — Приходится работать языком.

— Язык у тебя точно не ампутировали, — заметил Данил.

Вечером, когда свет опять приглушили, а телевизор бубнил уже вполголоса, по новостям показали ещё один сюжет.

Несколько городов — уже не только у них, но и на той стороне — погружены в темноту.

Снимки из космоса: чёрные дыры на месте привычных светящихся пятен.

— В ответ на атаки по нашей инфраструктуре, — говорил голос, — были нанесены удары по ключевым узлам противника. Официальные лица заявляют, что ударили только по объектам, участвующим в агрессии.

За кадром — кадры: горящие станции, выбитые мосты, трассы, по которым тянутся колонны машин.

— Война технологий, — тихо сказал кто-то в палате. — Они теперь бьют не по людям, а по железкам. Только люди всё равно под этими железками стоят.

— Война технологий, — повторил Артём про себя.

В его голове эта фраза звучала иначе.

Он видел:

— орбитальные платформы, чувствительные к кибератакам;

— дроны, которые можно ослепить помехами;

— медботов, которых можно взломать;

— модули, которые падали когда-то с чужих кораблей и впивались людям в затылок.

Война технологий — это не только про радары и спутники.

Это и про него.

Про человека, который стал не только солдатом, но и носителем чужой системы.

— Знаешь, — сказал он в тишине, обращаясь к Эйде, — если посмотреть на всё со стороны, мы с тобой — тоже оружие. Не на уровне орбиталки, но всё-таки.

Это зависит от использования, ответила она. Оружие — это инструмент, применяемый с определённой целью. Ты пока принимаешь решения сам.

«Пока», — отметил он.

— А ты? — спросил. — Если бы у тебя был выбор, ты бы стала… кем?

Вопрос звучал странно даже для него.

Эйда замолчала на секунду дольше обычного.

Моя исходная цель — адаптация и выживание носителя в любых условиях, сказала она. Если рассматривать это как «выбор», я бы выбрала продолжать выполнять эту цель.

Потом добавила:

— Сейчас — с поправкой на то, что носитель называет «оставаться человеком».

Хитрая ты, — подумал он. — Уже и тезисы мои цитируешь.

Он закрыл глаза.

За стеной кто-то громко ругался — видимо, медбот перепутал очередность процедур.

По коридору проходила группа — слышно было шорох бахил и металлический лязг. Возможно, везли ещё одного.

О том, что сегодня дают связь, сначала стало известно из шёпота.

— Слышь, — Горелов подтянулся на локтях, — там, кажется, связь открыли. Настоящую, не эту вашу психотерапию.

— Какую ещё? — буркнул Кудрявцев. — Телепатическую?

— Телефонную, мать её, — сержант кивнул в сторону двери. — Видал, дежурный с распечаткой ходил? Там список счастливчиков. Ну тех, кто ещё жив и говорить умеет.

Через пару минут слух подтвердился: в палату заглянул молодой лейтенант связи, помятый, с красными глазами.

— Так, бойцы, — объявил он, — госпиталь выбил полтора часа окна по защищённым каналам. Звонки только по «белым» номерам, без подробностей. В очередь записываю.

Он достал планшет, провёл пальцем.

— Панфёров Данил Сергеевич?

— Тут я, — отозвался Данил, приподнимаясь. — Можно желательно ближе к началу, пока мама не решила, что я уже умер.

— Можно, — кивнул лейтенант. — Лазарев Артём Николаевич?

— Я, — сказал Артём.

— Тоже в первой группе, — без выражения сообщил тот. — У вас там отметка. Семья на горячую линию выходила.