Он поднял глаза.

— Остальные — по мере возможности. У кого родня не вылезала на горячую, тем попозже. Ничего личного, просто у кого истерика больше, тому быстрее успокоительное.

— Логистика паники, — хмыкнул Горелов. — Современный мир.

— Тебя тоже вызову, сержант, не переживай, — сказал лейтенант. — Ты у нас тут главный поставщик жалоб.

Комната связи оказалась обычным тесным кабинетом с двумя рядами стоек. На каждой — по терминалу: экран, гарнитура, сканер для идентификации. На стене — плакат про недопустимость разглашения сведений, рядом — ведро с окурками, хотя курить внутри было «строго запрещено».

— Романтика, — пробормотал Данил, когда их, двух калек на креслах, вкатила сюда санитарка. — Я себя прям чувствую шпионом. Не хватает только лампы в глаза.

— Могу палец в глаз засунуть, если поможет, — отозвалась она.

Лейтенант связи водил руками, распределяя по терминалам.

— Так, первый — сюда, второй — сюда. Звонки ограничены, пять — семь минут на каждого. Не забываем: никаких подробностей о дислокации, задачах, потерях, технике. Всё, что хочется рассказать — расскажите потом, во сне. Там ФСБ не подслушивает.

— Ещё скажи, что и орбиталки во сне не лупят, — буркнул Данил.

— Пока не научились, — ответил лейтенант.

Артёму помогли перелезть из кресла на стул перед терминалом, придвинули ближе.

Экран считал его лицо, сверился с базой, высветил строчку: «Доступ к гражданским абонентам: ограниченный. Время сеанса: 06:00».

— Номер? — спросил лейтенант.

— Белоярск, мамин, — продиктовал он. — Потом, если успеем, Марини… И Егора, если он не рядом.

— Как успеем, — кивнул тот и отбежал к следующему.

На экране загорелась надпись: «Соединение…», потом — характерные короткие гудки.

Артём поймал себя на том, что пальцы дрожат сильнее, чем под орбитальной «иглой».

Эйда тихо подправила дыхание, чуть сгладила дрожь.

Не вмешиваюсь в содержание, только в физиологию, отметила она.

«Знаю», — ответил он. — «Спасибо».

Гудки тянулись болезненно долго.

На четвёртом кто-то снял трубку.

— Да? — голос матери он узнал бы из тысячи. Даже через компрессию, задержки и потрескивание.

Горло перехватило.

— Мам, это я, — сказал он. — Тёмка.

Пауза.

Потом в динамике раздалось такое всхлипывание, что ему захотелось выключить всё и оказаться дома, на кухне.

— Господи… — выдохнула Ольга. — Тёма… Ты… живой? Это точно ты?

Тон у неё был, как у человека, который трогает руками берег после того, как его долго болтало по волнам.

— Вроде да, — попытался пошутить он. — Если это не очень качественный клон, то я.

— Не шути так, идиот, — голос сорвался. — Мы… нам…

Там, видимо, была попытка подобрать приличные слова, которые не включают половину словаря матерных выражений.

— Нам сказали, что вы попали под это… под их… из космоса, — наконец выговорила она. — Что вы там… под какой-то… Тёма, ты вообще понимаешь, как это звучит? Мой сын попал под орбитальный удар. Ты с ума сошёл?

— Мам, я не сам туда лег, — мягко сказал он. — Меня туда служба поставила. И да, мы попали, но меня вытащили. Я в госпитале. Порубанный, но живой.

— Порубанный, — эхом повторила она. — Скажи ещё «чуть поцарапался».

— Оля, дай ему договорить, — услышал он рядом голос отца. — Не крутись у телефона, сейчас всё оборвёт.

— Пап? — спросил Артём.

— Я здесь, — сказал Николай. Голос у него был ровный, но натянутый, как трос. — Слышу тебя.

Он помолчал секунду.

— Ты как? Не официально, а по-человечески.

Артём вдохнул.

— Больно, — честно сказал он. — Но терпимо.

Он усмехнулся.

— Психи говорят, что я держусь лучше среднего. Не знаю, кого они там за «среднего» принимают.

— Если ты их не послал, значит, совсем забылся, — буркнул отец. — Ладно. Главное — живой. Всё остальное лечится или чинится.

— Как вы? — спросил Артём. — Там у вас… по новостям показывают такие штуки, что…

— По новостям показывают то, что им удобно, — вмешалась Ольга. — Но да, нам страшно.

Она перевела дыхание.

— Тут по соседним областям шандарахнули по нескольким городам. Не только у нас. Люди звонят, кто плачет, кто матерится. На работе смены сдвинули, всех медиков подняли. Полстраны теперь в режиме «скорой помощи».

— В Белоярск… — начал он.

— Пока… — она запнулась, — пока не прилетало. По крайней мере, официально. Но мы же понимаем, что это «пока».

— Я в курсе, — тихо ответил он.

— Марина? — спросил он следом. — Она где?

— У нас сейчас гостит, — ответил Николай. — У них там тоже тревоги, но пока только по энергетике прилетало. Говорит, город частично тёмный.

Он хмыкнул, но без веселья.

— Егор дома, — добавила Ольга. — В институте пары перевели в онлайн, но онлайн такой, что проще в окно выглянуть. Сидит, делает вид, что спокойно. На самом деле…

Она выдохнула.

— Он, когда про твою «иглу» узнал, чуть ноут в стену не кинул.

— Не придумали тут ещё фильтр от таких новостей, — сказал Николай. — Война теперь не только по телевизору, она из каждой дырки лезет.

— Мам, пап… — он на секунду замолчал, сглотнул. — Я… правда не планировал оказаться под космической дубинкой.

Он попытался подобрать слова.

— Там был приказ. Мы закрывали объект. Если бы мы ушли, туда пришли бы другие. Или вообще никто.

Он сам чувствовал, как это звучит: оправдание, которое в мирной кухне смотрится как пафос. Но сейчас — это была просто сухая правда.

— Я не хочу, чтобы вы гордились тем, что я чудом выжил под бетонной плитой, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы знали: я там не просто так стоял. И если я вернусь…

Слово «когда» застряло.

— … если, — согласился Николай, честно, без самообмана. — Мы взрослые люди, Тёма. Не надо сказок.

Он замолчал на секунду.

— Но я хочу, чтобы ты вернулся не просто «оборванным героем», — тихо добавил он. — А человеком. Нас они и так уже мало оставили.

— Работаем над этим, — сказал Артём. — У меня тут один внутренний спец по этому вопросу.

«Скромнее», — пробормотала Эйда.

— Ты, главное, — снова вступила Ольга, — если там кто-то начнёт тебе рассказывать про «священный долг» и «надо умереть за…», ты вспомни, что у тебя тут есть, за кого жить. Понятно?

Голос у неё стал жёстким, знакомым. Тем самым, которым она пару раз и врачей на место ставила.

— Понятно, — ответил он. — Я вообще не планирую делать из себя икону. Я очень хочу всё это пережить и потом нудно лечиться у тебя на участке.

— Тёма, — вздохнула она. — Как ты вообще после этого… Ты… тебе страшно?

Вопрос застал его врасплох.

Он подумал и ответил не по-военному честно, а по-семейному:

— Да.

Помолчал.

— Но мозг теперь не так заклинивает. Раньше я бы от этих картинок в потолок врос. Сейчас… оно всё равно больно, но как будто через стекло. Я их вижу, но не тону.

Он чуть усмехнулся.

— Психиатр говорит, что это здоровая реакция. Ну, как для ненормальных условий.

— Ты это… — Ольга явно боролась между профессиональным интересом и материнской тревогой, — если тебе что-то будет казаться совсем ненормальным… Тошнотворным, когда жить не хочется… Говори. Там есть люди, которые не только таблетки выписывают.

Ольга всхлипнула и тут же сменила тему:

— Слушай, ты коли там в госпитале, может, вас хотя бы ненадолго… отпустят куда-нибудь? Домой? В отпуск?

Надежда в голосе была такая, что у него сжалось внутри.

— Мама, — мягко сказал он. — Мы в таком весёлом списке, что нас, скорее всего, до полного конца войны гонять будут.

Он почувствовал, как где-то внутри щёлкнуло — тактично прорубленная правда.

— Я могу попасть в отпуск, если по медицине выведут, — продолжил он. — Но специально отпускать тех, кто уже умеет бегать под орбитальными дубинками, никто не будет. Это я тебе как реалист говорю.