— Это я тебя спросить должен, — обнял её Артём. — Как дорога?

— Нормально, — ответил Николай. — Поезд как поезд. Главное, что доехали.

Егор выскочил вперёд.

— Я реально в городе, — заявил он. — Официально. С этого момента я городской житель. Запомните это.

— Я тебя запомню, — сказала Марина, вздыхаю. — Когда через неделю ты скажешь, что хочешь обратно, потому что тут людей слишком много.

— Не скажу, — упёрся Егор.

Они погрузились в автобус, доехали до нового района. Дом, в котором была квартира, оказался типичной панельной девятиэтажкой: подъезд, плитка, домофон.

— Ну, — сказал Николай, глядя вверх. — Панельное чудо.

— Ничего, — сказала Ольга. — Главное — крыша есть.

Квартира была маленькой, но светлой. Комната, кухня, маленький коридор, совмещённый санузел. Окна выходили во двор, где стояли деревья и детская площадка. Обоев немного ободрано, мебель старенькая, но крепкая.

Хозяйка — та самая усталая женщина, с которой говорил Артём, — встретила их, показала всё, объяснила правила.

— К соседям, — сказала она, — не шуметь. Курить в квартире нельзя. С животными не ко мне. Платёж вовремя.

— Понимаем, — кивнула Ольга.

Когда хозяйка ушла, оставив им ключи, они остались вчетвером — и Марина, которая заранее прибежала помочь.

— Ну, — тихо сказала мать. — Вот и всё. Новый дом.

— Временный, — уточнил Николай.

— Любой дом сначала временный, — вмешалась Марина. — А потом как-то незаметно становится постоянным. Я по себе знаю.

Егор уже метался по комнате.

— Вот здесь будет мой угол, — он ткнул в один из углов. — Тут комп. Тут полка. Тут я буду гений.

— Сначала давай вынесем чемоданы, гений, — попросил Артём. — А то вы сейчас тут всё задушите вещами.

Они носили сумки, раскладывали вещи, спорили, где лучше поставить кровать, где стол. Артём ловил себя на том, что винтики в груди потихоньку отпускают: они здесь. В двух автобусных остановках от его общаги. В одном городе.

Вечером, уже после того, как они все вместе поели первый ужин в новой квартире — простую гречку с тушёнкой и салат из помидоров, — мать села на табуретку у окна.

— Знаешь, — сказала она, глядя на улицу, — это странно. Я сорок с лишним лет в одном месте прожила. Вроде как всё понятно было. А сейчас… — она пожала плечами. — Страшно немного. И в то же время легко.

— Потому что ты наконец-то оттуда выехала, — пожал плечами Марина. — Иногда место тоже держит.

— А ты что молчишь? — Ольга повернулась к Артёму.

Он сидел на краю кровати, опираясь руками о колени. Внутри было столько всего, что слова разбегались.

— Я… рад, — сказал он. — И одновременно переживаю. Потому что теперь вы здесь, и я буду волноваться, как вы тут. И буду ещё больше работать. Но… — он посмотрел на них, — мне легче, когда вы ближе.

— Работа — это мы решим, — сказала Ольга. — Я завтра же пойду в поликлинику узнавать. Не будешь один всё на себе тащить.

— И я, — кивнул Николай. — Я уже и по рекламе глядел, пока ехали. Тут на каждом столбе — «требуется». Пойду посмотрю.

Егор мечтательно смотрел в окно, на огни двора.

— Я реально в городе, — повторил он. — Тут… тут люди ходят. Магазин под боком. Я могу вечером выйти и пойти… куда-нибудь.

— Ты можешь вечером выйти и пойти в магазин за хлебом, — уточнила мать. — По одному. Никуда дальше.

— Мама, — возмутился он. — Мне уже шестнадцать.

— Вот и отлично, — сказала Ольга. — Хороший возраст, чтобы носить хлеб.

Они смеялись, спорили, обсуждали планы. Артём смотрел на них и понимал: да, сейчас будет сложно. Деньги, работа, учёба, заботы. Но он не один. Теперь они все в этом городе. И это было началом чего-то большего, чем просто «двух лет в общаге».

Когда он уходил вечером обратно в общагу, Николай проводил его до двери.

— Слушай, — сказал он, притормозив в коридоре. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился Артём.

— За то, что пнул нас, — отец чуть усмехнулся. — Мы бы сами не решились. Я упрямый, ты знаешь. Мама — тоже. Но иногда нужно, чтобы кто-то молодой пришёл и сказал: «хватит сидеть». Вот ты и сказал.

Артём пожал плечами.

— Я просто не хотел, чтобы вы там закисли, — ответил он. — И чтобы мы виделись только по телефону.

— Вот, — Николай хлопнул его по плечу. — Это и называется «дождались своих детей». Иди уже. А то мать будет думать, что с тобой что-то случилось по пути.

На улице было всё тот же влажный ветер и серое небо. Но город вдруг казался другим. Не чужим, не временным. Своим. С домами, в одном из которых теперь жили его родители и брат. С общагой, где его ждал Данила с вечными шутками. С универом, в котором утром опять Петрович будет ворчать про механики и формулы.

Артём шёл по тротуару, пряча руки в карманы куртки, и чувствовал, как внутри складывается новый мир: уже не только Лесное и общага, а всё вместе. Село, которое было прошлым. Город, который становился настоящим.

День начался как обычный. Закончился — нет.

К маю Белоярск окончательно превратился в лужу, на которой люди пытались делать вид, будто всё нормально. Днём солнце грело так, что хотелось снять всё лишнее, вечером включался ветер и напоминал, что лето ещё только думает, заходить или нет.

Университет жил предсессионной истерикой. На доске объявлений появлялись всё новые расписания консультаций, пересдач, страшных слов «ликвидация хвостов». В общажном чате то и дело всплывало:

«Кто знает, от скольки до скольки сегодня принимает Петрович?»

«Он вообще принимает людей? Или только души?»

«Ребята, кто был у него на консультации, это больно?»

Артём возвращался с последней пары, когда телефон в кармане пискнул.

Сообщение от Данилы:

«Вечером выходим в люди. Парк, лавочка, семечки, философия. Ты с нами, а то я обижусь».

Следом второе:

«Серьёзно. Надо проветрить мозги. Сначала ты, потом я, потом всё это завалит нас сессией».

Артём усмехнулся. Он стоял у входа в главный корпус, рюкзак тянул плечо, вокруг сновали люди с папками, ноутами, кофе в одноразовых стаканчиках.

«Окей, — набрал он. — Но максимум до одиннадцати. Мне завтра к родителям, обещал помочь с проводкой».

Ответ прилетел мгновенно:

«До одиннадцати так до одиннадцати, дед. Я за тобой зайду».

К восьми вечера он уже стоял внизу, у входа общаги, засовывая руки в карманы куртки. Воздух был влажный, пахло сырой землёй и чем-то жареным из окна на пятом этаже.

Данила вывалился из подъезда, как обычно, будто его только что выпустили на волю: кроссовки, толстовка, капюшон на полу-головы.

— Ну что, деревня, — сказал он. — Готова к культурному отдыху?

— Если ты называешь культурным отдыхом семечки и мат, — ответил Артём, — то да.

— Ты ещё забыл философию, — Данила поднял палец. — Без неё никуда.

К ним присоединились Ильдар и Ваня. Первый — с вечной бумажной кружкой кофе в руке, второй — с пакетом, в котором явно что-то шуршало.

— Я закупился, — гордо заявил Ваня, тряся пакетом. — Семечки, печенье, шоколадка. Нам хватит на выживание часа на два.

— Главное — не на больше, — заметил Ильдар. — На больше нам нужна будет ипотека.

Они дошли до небольшого парка недалеко от универа — пара аллей, лавочки, детская площадка, парочка фонарей, которые светили то ярче, то тусклее. Вечером здесь было тихо: редкие мамы с колясками, собачники, две-три парочки на дальних скамейках, прячущихся в тени.

— Вот здесь, — Данила хлопнул ладонью по спинке лавки, — и будет наш философский клуб.

Они уселись. Ваня открыл пакет, посыпал семечки в общую ладонь.

— Ну что, — сказал он. — О чём плачем сегодня?

— Я предлагаю не плакать, а планировать, — сказал Ильдар, отхлёбывая кофе. — Нам же скоро распределяться. Теоретически.

— Теоретически — да, — вздохнул Данила. — Практически — нас сначала отчислят, а потом распределят по вахтам и стройкам.