Он перевёл взгляд то на одну, то на другую сторону стола.

— Никто не выйдет отсюда победителем, — сказал он. — Победителей в этой игре не будет. Есть только те, кто погибнет на первой волне, и те, кто мучительнее, но всё равно погибнет на второй, третьей, четвертой. Если вы хотите, чтобы ваши дети дожили хотя бы до четвёртой, может быть, стоит убавить градус.

Некоторое время стояла тишина.

Потом заговорили все разом.

Кто-то предложил внести поправки — заменить слово «мораторий» на «декларация о намерениях». Кто-то настаивал, что инспекции допустимы только на объектах противника. Кто-то требовал раньше всего уделить внимание компенсациям. Кто-то — усилить формулировки про ответственность.

Слова «капитуляция», «демилитаризация», «сдерживание», «асимметричный ответ», «стратегический паритет» летали по залу, как стая плохо управляемых дронов, которым забыли выдать координаты.

Смысл вяз в них и тону́л.

Через три часа заседания представитель ООН попросил перерыв. Через пять — попытался вернуть разговор к тексту какого-никакого соглашения. Через семь — уже просто фиксировал в протоколе, кто на что не согласен.

— Российская Федерация не примет формулировок о капитуляции и односторонней демилитаризации, — жёстко повторил министр иностранных дел. — Мы готовы обсуждать взаимный мораторий и инспекции при условии, что они не будут превращены в инструмент разведки и давления.

— Блок НАТО не согласится на уравнивание ответственности, — в свою очередь заявил премьер. — Мы считаем Россию агрессором и не подпишем документ, в котором это не отражено. Кроме того, мы не можем согласиться на ограничение нашего научно-технического потенциала в области биозащиты.

— Запишите, — устало сказал представитель Китая, — что стороны по-прежнему расходятся в ключевых оценках.

— Так и пишем, — вздохнул секретарь, стуча по планшету.

К вечеру лица за столом стали серыми, голоса — сиплыми. Кто-то сорвался и хлопнул ладонью по столу. Кто-то наоборот, замкнулся и отвечал односложно. За стеклянными стенами здания темнело. Камеры снаружи продолжали ждать, кого выпустят к микрофонам.

В какой-то момент председатель от ООН тихо спросил:

— Господа, может быть, хотя бы по одному пункту мы сможем сказать, что достигли понимания? Например… не применять биологическое оружие первыми?

Премьер на секунду задумался. Российский президент — тоже.

И оба почти одновременно покачали головой.

— Мы не можем заранее лишать себя инструмента сдерживания, — сказал один.

— Мы не можем верить, что он лишит себя его, — ответил другой.

В протокол ушла ещё одна строка: «согласие не достигнуто».

Когда заседание наконец объявили закрытым, это прозвучало не как решение, а как вынужденная капитуляция времени.

Председатель выговорил формулу:

— В связи с отсутствием согласованных формулировок и невозможностью принять единую резолюцию, настоящее заседание признаётся не состоявшимся в части принятия обязательных решений. Рекомендовано продолжить консультации в рабочих группах.

На языке бюрократии это означало простое: ничего не решили. Никто ни о чём ни с кем не договорился.

Делегации начали подниматься, складывать бумаги, отключать планшеты. Кто-то ещё о чём-то спорил, уже не в микрофон, а вполголоса, по-личному. Кто-то видел перед собой не оппонента, а старого знакомого, с которым когда-то ещё в спокойные времена пил кофе на коридорах международных саммитов. Кто-то смотрел сквозь людей, видя на экране внутренних сводок только карты с красными кругами.

На секунду российский президент и премьер из блока НАТО встретились взглядами у выхода.

— Вы понимаете, — негромко сказал премьер, — что окно возможностей закрывается? В следующий раз, когда мы сядем за стол, за нами может уже никого не остаться.

— Это вы мне говорите? — так же тихо ответил президент. — С моими городами?

— С нашими тоже, — отрезал тот. — Вы разрушили больше, чем мы.

— Пока — да, — кивнул президент. — Но в подобных соревнованиях счёт быстро перестаёт иметь значение.

Они разошлись, не подав друг другу руки.

На улице, у стеклянных стен, камеры ожили, как рой рассерженных насекомых. Политики по очереди выходили к микрофонам и говорили всё то, чего не говорили внутри.

Каждый в своей стране вечером покажет картинку, где именно его лидер звучит твёрдо и уверенно, а оппоненты мнутся и уходят от прямых ответов. Каждый будет уверять: мы стоим на страже мира, мы не хотим эскалации, но нас вынуждают.

О том, что в чёрном прямоугольнике зала заседаний мир ещё на шаг приблизился к следующей ступени, скажут поменьше.

А где-то далеко — над океанами, над континентами — тихо скользили в вакууме спутники и орбитальные платформы. Часть — выгоревшие, выключенные, с обугленными антеннами после недавней дуэли на высоте. Часть — ещё рабочие, с новыми модулями, которые инженеры в спешке прикручивали последние месяцы.

В лабораториях, под белым светом ламп, люди в защитных костюмах смотрели не на карты ударов, а на чашки Петри, клеточные культуры и экранчики с бегущими кривыми. Кто-то действительно работал над вакцинами и антидотами. Кто-то — над тем, о чём на сегодняшнем заседании предпочли не говорить прямо.

В городах, где ещё не было ядерных вспышек, люди возвращались домой, включали телевизор, слушали упакованные в аккуратные формулировки пресс-конференции. Кто-то выключал после первой фразы — сил больше не было. Кто-то дослушивал до конца, цепляясь за каждое слово, как за прогноз погоды: вдруг там скажут, будет ли завтра жить можно.

В обугленных зонах отчуждения тихо трещал снег под сапогами дозиметристов и спасателей. Где-то в подвалах ещё выжигала дыхание невидимая пыль. Где-то застрявший в завалах пёс всё ещё ждал, когда откроется дверь, которую давно уже снесло ударной волной.

А на одной из военных баз, далеко от стеклянного дворца, молодой солдат с чужим голосом в голове сидел на нижней койке и смотрел на погасший экран телефона.

Он ещё не знал, о чём именно говорили в этом дурацком прозрачном здании. Ему этого никто не расскажет — максимум покажут нарезку фраз с подчёркнутыми тезисами. Но по тому, как Эйда в последние часы молча перегруппировывала его внутреннее «дерево навыков», как мир подбрасывал ему новые угрозы, он и так чувствовал: всё только началось.

Пауза между ударами растянулась, стала похожа на относительное затишье. Но под этой тонкой коркой будущего уже шевелилось что-то ещё.

Война училась.

Политики не договорились. Заседание признали недействительным. Резолюция не родилась.

Но решения всё равно будут приняты — не за этим столом, не в протоколах и не в красивых заявлениях. Их примут те, кто нажимает на кнопки в командных центрах, кто возится в лабораториях с опасными культурами, кто наводит орбитальные лучи и запускает рои.

И где-то между ними — совсем внизу, на уровне людей, у которых нет права голоса на подобный саммит, — те, кто просто пытаются выжить и сохранить в себе хоть что-то человеческое.

Их голоса в этом мире почти не слышны.