— Как… — начал было Артём.

— Как думаешь, — перебил его Кудрявцев. — Орбиталка нас зацепила. Меня от стены оторвало и приложило к решётке.

Он почти усмехнулся.

— Часть меня там и осталась.

Медбот аккуратно сканировал культю.

Сине-зелёный свет пробежал по коже.

— Начальный прогноз — удовлетворительный, — произнёс он. — Рекомендуется немедленное проведение хирургической обработки и подготовка к протезированию.

— Слышал, Кудря? — хмыкнул Горелов. — Тебе рекомендуют новый комплект.

— Да ну их, эти железки, — прошептал тот. — Я в VR, когда с этими протезами бегал, у меня всё время фантом чесался, которого нет.

Он повернул голову к Артёму.

— Ты же Лазарев, да? Тебя все обсуждают.

Глаза у него были не злые — усталые.

— Спасибо, что нам сверху устроили аттракцион, — сказал он. — Не тебе лично, но… Сам понимаешь.

— Понимаю, — тихо ответил Артём. — Если бы я мог, я бы эту «иглу» сам обратно на орбиту засунул.

И вот тут новая прокачка показала себя во всей красе.

Ещё пару дней назад такая фраза, такой взгляд, такая вина — впечатали бы его в матрас.

Сейчас он чувствовал — да, больно. Да, внутри всё сжалось.

Но сознание не рассыпалось в пыль.

Он мог выдержать этот взгляд.

— Слушай, — сказал он, — если хочешь, потом вместе поорём. Или помолчим. А пока лучше операции занимайся. У тебя там ещё долгий роман с медботом будет.

— С ним не хочу, — буркнул Кудрявцев. — Он скучный.

— Зато устойчивый, — заметил Горелов. — В отличие от нас.

Медсестра криво усмехнулась.

— Мужики, хватит философствовать, — сказала она. — Вам тут лечиться, а не учебник по психологии писать.

Днём к нему пришёл психиатр.

Это стало сюрпризом, хотя, если подумать, зря.

Невысокий мужик лет пятидесяти, в форме, но без лишнего пафоса.

Под мышкой — планшет, в глазах — усталый интерес.

— Рядовой Лазарев, — представился он, — я капитан медицинской службы Яшин. Психологическое сопровождение. Не пугайтесь, это не допрос и не суд. Это попытка понять, не сломали ли вам голову окончательно.

— Кажется, её ещё в лесу сломали, — подумал Артём, но вслух сказал:

— Здравствуйте.

За спиной Яшина в дверях замер ещё один медбот, только другого вида — повыше, с обручем датчиков вокруг «головы».

— Это что за чудо? — спросил Артём, кивая в его сторону.

— «Психоаналитический модуль № 2», — сухо сообщил Яшин. — Не обращайте внимания. Он будет смотреть, как вы дышите, моргаете и ёрзаете, а потом выдаст пару графиков, которые я или проигнорирую, или нет.

— Отлично, — сказал Артём. — В моей жизни мало людей, которые решили следить за тем, как я моргаю.

— Поверьте, рядовой, — усмехнулся Яшин, — в вашей жизни и без меня хватает тех, кто за вами смотрит.

Он деликатно устроился на стуле.

— Давайте по порядку. Флэшбеки есть?

Артём задумался.

— Были, — честно сказал он. — Сейчас… чуть меньше.

— Ночью просыпаетесь от криков, пота, какого-то «ощущения падения»?

— Было. Сегодня… — он чуть пожал плечами, — стало ровнее.

Он чувствовал, как Эйда тихо вмешивается — не в слова, а в физиологию. Чуть выравнивает пульс, чуть гасит резкие всплески.

«Не перегибай», — подумал он. — «Мне нужно, чтобы он видел, что я живой, а не овощ».

Корректирую, ответила она.

Яшин кивнул.

— Чувство вины?

— Есть, — ответил Артём. — И за тех, кто не успел, и за то, что вообще жив.

— Нормально, — сказал психиатр. — Если бы вы сказали, что вам вообще пофиг, я бы как раз больше задумался.

Он перелистнул файл.

— Агрессия? Хочется кого-нибудь убить просто так, потому что вы злой?

Артём честно подумал.

— Хочется кому-нибудь очень высокому сверху дать в лицо, — сказал он. — Но это скорее теория. Практику не планирую.

— Уже лучше, — кивнул Яшин. — Кризисные фантазии в пределах нормы.

Психобот позади него тихо тикал, зафиксировав что-то у себя.

— Ладно, — сказал капитан. — Что я вижу: вы на удивление собранный для человека, который недавно побывал под кинетическим ударом.

Он прищурился.

— Это ваша личная особенность или вас так научили?

— Скорее второе, — ответил Артём. — Нас гоняют в VR и по живым ситуациям так, что если будешь разваливаться, ничего не останется.

— То есть адаптация уже шла, — кивнул Яшин. — Хорошо.

Он сделал пометку.

— Есть одна вещь, о которой я должен предупредить. — Он смотрел прямо. — После тяжёлых травм и боевых ситуаций у людей часто включается такой режим: всё, пофиг, «лишь бы выжить». Снаружи это выглядит как хладнокровие и профессионализм, внутри — как постепенное через-одно-место выжигание всего человеческого.

Он чуть наклонился вперёд.

— Ваша задача — не скатиться туда.

Артём молча кивнул.

— У вас, судя по описанию, биология работает так, что тело вытащит многое, — продолжил врач. — Но психика — не такая пластичная. Если вы сами начнёте выкидывать оттуда «лишнее», потом обратно не соберёте.

Он криво улыбнулся.

— Я вам не запрещаю быть эффективной машиной смерти, если уж такая работа. Я вам рекомендую при этом не забывать, ради кого вы вообще живёте.

Он встал.

— На этом пока всё. Мы ещё увидимся. А ваш робот-стрекоза, — он кивнул на психобота, — говорит, что вы держитесь лучше среднего. Не знаю, кого он там за «среднего» принял, но пусть будет так.

— Спасибо, — сказал Артём.

Когда он ушёл, психобот ещё секунду постоял, затем развернулся и тихо выкатился из палаты.

— Знаешь, — сказал Горелов, — мне кажется, однажды эти железки сами будут нам ставить диагноз «человек» как отклонение.

— Для этого им сначала нужно стать людьми, — ответил Артём. — А это, к счастью, долго.

«Иногда, — добавил он мысленно, — слишком долго».

Прокачка психики дала о себе знать ещё раз вечером.

Когда из соседней палаты вывезли тело, накрытое простынёй.

Не с Кудрявцевым — его как раз готовили к операции, метались вокруг него, как пчёлы.

Другой. Парень, которого привезли днём с тяжёлым ранением головы. Медики, медботы, реанимация — ничего не спасло.

Каталка тихо проскрипела мимо двери.

На мгновение откинулся край простыни, и Артём увидел бледный, неподвижный профиль.

Раньше он бы отвернулся.

Теперь — вдохнул. Больна́я волна прошла через грудь. Сердце сжалось.

Но он смог смотреть.

Не из любопытства — из какого-то горького уважения.

— Минус один, — тихо сказал Горелов. — С утра был, к ночи нет.

Он посмотрел на потолок.

— Ты, Лазарев, спрашивал, «ради кого живёшь». Вот, ради этих тоже. Чтобы их поменьше было.

Артём что-то очень тихо ответил — больше себе, чем ему:

— Ради живых и ради мёртвых. Чтобы хоть кому-то оправдать, что выжили.

Эйда не комментировала.

Она тихо фиксировала:

— новые параметры;

— изменения в его реакциях;

— то, как психика теперь выдерживает такие моменты.

И, возможно, где-то глубоко, за пределами её прежнего дизайна, тоже училась — в первый раз иметь дело не с абстрактными «носителями», а с одним конкретным упрямым человеком, у которого внутри слишком много боли и слишком много упорства.

Ночью, когда всё снова стихло, Артём снова заговорил с ней.

— Слушай, — сказал он. — Я вот думал… Если у тебя есть какая-то зачаточная… ну, личность, да? Ты в этом всём… как себя чувствуешь?

Чувства — человеческая категория, — ответила она. Но…

Она на секунду замолчала.

Я фиксирую различие между состояниями, когда ты стабилен, и когда ты близок к разрушению. И можно сказать, что когда ты стабилен и жив, мои процессы идут эффективнее и… это предпочитается.