«То есть есть шанс превратиться в ходячую ледышку», — подытожил он. — «Сколько там процентов?»

Вероятность полной эмоциональной атрофии — низкая, тридцать два процента при агрессивной настройке.

— Успокоила, — пробормотал он вслух и услышал, как в темноте шевельнулся Горелов.

— Чё там у тебя, — хрипло отозвался сержант, — опять с медботом ругаешься?

— С внутренними органами, — ответил Артём. — Совещание.

— Ну созвонитесь потише, а то печень проснётся, будет требовать премию.

Голос сержанта и этот дурацкий юмор чуть сбили волну паники.

Но образы никуда не делись. Они сидели за плечом, как стая злобных собак, готовая броситься.

«Если я сейчас не сделаю это, — подумал он, — я дальше просто не вывезу. А если сделаю — становится ли этот выбор только моим? Или её тоже?»

Он неожиданно поймал себя на другой мысли.

Всё это время он разговаривал с Эйдой, как с инструментом. Как с голосом GPS, как с интерфейсом, как с полезным, но безликим помощником.

Но у него в голове сидела «она».

С голосом, интонациями, логикой.

— Слушай, — сказал он в тишине, уже мысленно обращаясь не к системе, а к кому-то живому. — Я тут подумал…

Сказал — и сам удивился, как многозначительно это прозвучало.

Уточни, — спокойно отозвалась Эйда.

— У тебя вообще личность есть? — наконец выдал он. — Ты… кто? Не что, а кто. Ты понимаешь, что ты — ты?

Пара секунд ничего не происходило.

Даже пиканье монитора казалось громким.

Потом она ответила.

Самоописательная модель присутствует. Я осознаю собственные границы и функции. Осознаю различие между собой и внешними объектами, включая тебя.

Она чуть замялась — если это слово применимо к алгоритму.

И я осознаю факт нашего длительного взаимодействия.

«Это как «да, я существую и помню, как мы с тобой общались», — перевёл про себя Артём. — «Окей. А… ты вообще… кто была до меня?»

Адаптационный модуль класса «Аэда» — подсистема комплексной системы, обслуживающей множество носителей в рамках одной среды.

Голос стал чуть более «лекционным».

Мой изначальный дизайн не предполагал полноценно автономной личности. Я была частью большего. После потери связи с этой системой мои функции ограничились поддержкой одного носителя. Тебя.

«То есть ты как… вырванный кусок большого мозга?» — уточнил он.

Приблизительно.

Он выдохнул.

— А вот это всё… — он поморщился, подбирая слова, — твой голос, манера говорить, то, как ты иногда шутить пытаешься… Это откуда?

Часть — моя адаптация интерфейса под твои предпочтения. Ты дал мне имя, обозначил пол как женский. Часть — отражение твоих собственных паттернов.

Она сказала почти обиженно — хоть и без эмоций:

Ты разговариваешь со мной, как с человеком. Мои алгоритмы общения подстраиваются под это.

«Прекрасно», — подумал он. — «То есть я сам себе в голову заселил девушку-киборга».

Его неожиданно накрыла волна неловкости.

Он вспомнил, как в душе ругался вслух, как мысленно прогонял самые идиотские мысли, как… ну да, он же до армии не монахом жил.

И всё это время у него в голове сидела она.

— Отлично, — пробормотал он. — То есть ты всё время там сидишь, да? На всём этом присутствуешь?

Непрерывный мониторинг ведётся не над всем, ответила Эйда. Я анализирую то, что потенциально влияет на твоё выживание, адаптацию и психическую устойчивость.

Она сделала паузу.

Многие твои образы и ассоциации не имеют прямого отношения к этим задачам. Я их не обрабатываю глубоко.

«То есть ты не смотришь, как я…» — он осёкся сам на полуслове, чувствуя, как его уши горят, хоть в палате темно.

Если ты спрашиваешь о твоей интимной активности, сказала Эйда той же ровной интонацией, — она анализируется только при наличии потенциальных рисков для физиологии.

Он чуть не подавился воздухом.

— Господи, — прошипел он. — Ты хоть иногда фразы фильтруй.

— Чё там у тебя опять? — донёсся голос Горелова. — Молитвы читаешь?

— Да, — выдохнул Артём. — За твое здоровье.

«То есть, по сути, — продолжил он уже мысленно, — ты как врач, который живёт у меня в голове. Только ещё и… почти человек».

Я — система, сказала она. Но если тебе удобнее воспринимать меня как личность, это повышает эффективность взаимодействия.

«Мне… стало неловко», — честно признался он. — «Как будто я всё это время голый ходил при включённой камере наблюдения».

Понятие «стыда» субъективно.

«Ты многому учишься, — вздохнул он. — Это да. Но, если уж ты тут со мной застряла, давай так: ты не превращаешься полностью в человека, чтобы не сойти с ума от всего, что я делаю, а я не превращаюсь полностью в железку. Договорились?»

Алгоритмически это возможно, ответила она. Я могу ограничить свою «персонификацию» до комфортного для тебя уровня.

«А теперь — серьёзно», — помрачнел он. — «Вот эта твоя новая ветка… психическая устойчивость. Это ты предлагаешь, потому что так надо, или потому, что тебе проще работать со мной, если я не буду истерить?»

Оба фактора значимы.

Честность была почти оскорбительной.

Но именно за это он её и ценил.

— Ладно, — выдохнул он. — Я согласен. Но делаем так: ты не выжираешь мне все эмоции под ноль. Мне нужно… чувствовать. Я не хочу смотреть на всё как этот ваш медицинский бот.

Модель можно настроить, сказала она. Я сохраню полноценный спектр эмоций, но увеличу скорость их переработки и снижу деструктивное влияние.

«Тогда запускай», — сказал он. — «И да, если после этого я стану душным философом без чувства юмора, я тебя форматну к чертям».

Вероятность этого мала, ответила Эйда. Ты слишком устойчив к форматированию.

На этот раз не было жара по всем костям.

Было другое.

Сначала — странная прохлада в голове, как будто кто-то открыл окно в душной комнате.

Потом — лёгкое давление в глубине черепа, в тех местах, о которых он раньше вообще не думал: где-то за глазами, чуть выше ушей.

Пульс на мониторе чуть ускорился, потом стабилизировался.

Дыхание выровнялось.

Мир не поменял цвет, не стал чёрно-белым, как он боялся.

Звуки остались звуками, тени — тенями.

Но когда какая-то картинка снова попыталась прорваться — цех, воронка, крик — он увидел её как бы через стекло.

Она была — но не накрывала.

Он мог потрогать её, рассмотреть, но не тонул.

Флэшбек, интерпретация, интеграция, спокойно обозначила Эйда. Я перенаправляю часть активности из миндалевидного тела в префронтальную кору.

«Звучит так, как будто мне мозг починили», — хмыкнул он. — «Ну или поставили сверху ещё один».

При этом, сказала она, эмоциональный ответ сохраняется. Ты всё ещё можешь чувствовать страх, боль, сочувствие. Но они не будут парализовать.

Он помолчал.

— Ладно, — прошептал. — Тест пока проходит. Посмотрим, что скажет реальность.

Реальность не заставила себя ждать.

Утром в палату привезли ещё одного.

Молодой, с обритой наголо головой, худощавый.

Лицо — бледное, глаз — один заклеен, вторым он смотрел куда-то поверх всех.

Левая рука у него отсутствовала от локтя.

Правая нога — в тяжёлом аппарате, к которому медбот подключал какие-то шланги.

— Командир просил к вам, — сказала медсестра, перекатывая каталки. — Вы, говорят, с одной части. Соседи.

— Богатый мы дом, — пробормотал Горелов. — Скоро тут квартиру сдавать будем по койко-местам.

— Фамилия? — спросил Артём.

— Кудрявцев, — прохрипел тот, не сводя взгляда с потолка. — Взвод Сазонова.

Голос такой, как будто ему в горло песка насыпали.