— Ну что, Лазарев, — он посмотрел на планшет, потом на пациента. — Поздравляю, вы у нас официально рекордсмен по количеству переломов, с которыми человек ещё продолжает хамить.

— Я ещё не хамил, — возмутился Артём.

— Предвосхищаю, — сухо ответил врач. — Как себя чувствуете по десятибалльной шкале? Где десять — идеально, ноль — вы уже на том свете.

— Сложно, — хрипло сказал Артём. — Тройка с плюсом. С поправкой на то, что я вообще жив.

— Честно, — кивнул врач. — По моим данным вы должны были даже до тройки не дотянуть.

Он ткнул стилусом по экрану.

— У вас были множественные переломы таза, бедренных костей, рёбер, повреждение лёгкого, внутренняя кровопотеря. Человек с таким набором обычно приезжает к нам уже прохладным. А вы — нет. Регенерация у вас как у ящерицы под допингом.

«Ящерица под допингом — новый статус», — пробормотал Артём мысленно.

— Это хорошо? — спросил он вслух.

— Для вас — да, — ответил врач. — Для науки — любопытно. Для меня — лишние бумаги.

Он чуть улыбнулся.

— Мы вас сейчас будем наблюдать не только как пациента, но и как интересный случай. Радуйтесь, у вас появился шанс попасть в учебники. Правда, не факт, что в раздел «живых».

— Воодушевили, — прохрипел Артём.

Врач, в отличие от шуток, оставался собранным.

— Смотрите. Если резко почувствуете, что не хватает воздуха, в глазах темнеет, или ноги вообще перестали чувствовать — сразу звоним. Вопросы есть?

— Рота, — выдавил Артём. — Мои… Как они?

Врач помолчал секунду.

— Так. Большинство — отделение № 3, травматология. Несколько человек — реанимация, но по ним пока прогресс есть. Двоих… — он чуть отвёл взгляд, — двоих не довезли.

Лицо Дроздова всплыло перед глазами само, с той дурацкой улыбкой, когда он в VR с мостика падал.

— Кто? — спросил он.

— Один из роты Сазонова, которого вам и так уже назовут, даже если я промолчу, — врач вздохнул. — А второго ты не знал, он только недавно к вам попал.

Он смотрел прямо.

— Ты можешь говорить об этом позже. Сейчас тебе важнее не сорваться на старте. Вы ещё отобьёшься от чувства вины, обещаю. Тут все этим болеют.

Горелов от соседней койки хмыкнул.

— Если кто и виноват, так это те, кто сверху кнопки жмёт, — сказал он. — Но этих у нас лечить не положено. Пока.

Врач смерил его взглядом:

— Сержант, давайте не будем углубляться в политику в палате интенсивной терапии.

— А где ещё её обсуждать? — пожал плечами тот. — В спортзале?

Данил прорвался к нему только вечером, после каких-то бесконечных обходов и проверок.

Артём уже успел:

— увидеть, как медбот меняет повязки соседу, аккуратно отрезая бинты роботизированным ножом и поливая рану прозрачной жидкостью;

— наблюдать, как медсестра ругалась с этим ботом из-за неверно учтённой дозы обезболивающего;

— выслушать от Горелова полпалаты историй про то, что «ещё летом было хуже».

Когда в дверях показалась знакомая фигура в мятом госпитальном халате, он даже подумал сначала, что это сон.

— Мужики, расступись, — заявил Данил, даже не удостоив взглядом медбота. — Тут к звезде местной надо пробиться.

Медсестра попыталась его остановить у входа:

— Панфёров, сколько раз говорить — посещения по времени и только по одному…

— Я по пути двух оттолкнул, так что у тебя по нормам всё, — отмахнулся он и решительно подошёл к койке.

Они встретились глазами.

Мир на секунду встал на место.

— Ну ты, блин, артист, — протянул Данил, садясь на край стула. — Я пока до тебя добрался, полгоспиталя успели рассказать, что «у нас тут один под орбиталку попал и выжил». Можно уже автографы продавать.

Он вгляделся.

— Как сам?

— Сорок пять процентов выживаемости превратились в семьдесят, — устало усмехнулся Артём. — Остальное — твоя доля везения.

— Ага, расскажешь, как-нибудь, что за проценты, — хмыкнул Данил, явно прикидывая, шутка это или нет. — Пахом говорит, что ты вообще из-под плиты не вылезать любишь. Типа там уютно.

— Пахому передай, что я ему эту плиту потом домой отправлю, — сказал Артём. — С доставкой на голову.

Данил выдохнул, серьёзность прорвалась сквозь юмор.

— Слушай, я… — он замялся, — когда её… эту дуру, «иглу» эту, опускали, я видел телеметрию. Видел, как поправку поздно внесли. Я думал, всё, вас там просто снесло.

Он опустил глаза на одеяло.

— Когда по спискам первым твою фамилию в живых увидел, я, кажется, терапевта чуть не обнял.

Он поднял взгляд.

— Больше так не делай, ладно? Я не готов ещё хорошим человеком быть. Мне удобнее быть сволочью при живом друге.

— Постараюсь, — сказал Артём. — Но ничего не обещаю.

Горелов, слушавший это с соседней койки, буркнул:

— Редкие ребята. У нас в взводе после такой херни двое заявление написали, чтобы в тыл перевели. И я их отлично понимаю.

Он повернул голову к Данилу.

— Тебе чего, Панфёров, не хватило адреналина?

— Мне не хватает денег, — честно ответил тот. — А адреналин к деньгам прилагается бесплатно.

Ночью госпиталь менялся.

Днём всё гремело: каталки, бот-платформы, спорящие врачи, запах хлорки, крики.

Ночью — коридоры становились пустыми, только редкие шаги и гул аппаратов.

В палате приглушили свет.

Артём лежал, смотрел в потолок, слушал, как ровно пикает его монитор.

Соседи кто-то уже спал, кто-то ворочался и шептал, ругался во сне.

Горелов тихо стонал, когда переворачивался: ему, в отличие от Артёма, почти не давали «коктейлей», опасаясь посадить печень окончательно.

И вот когда всё стихло, пришло то, чего он ждал и одновременно боялся.

Картины.

Не вспышки как в бреду, а вполне ясные, как запись.

Воронка.

Цех, разломанный на куски.

Тело, которое он тащил в прошлой операции, когда думал, что успеет.

Физиономия Дроздова, когда на него рухнуло стекло. Лукьянов, исчезающий в дыму.

И самое яркое — тот самый момент, когда плиту над ним поднимали, а кости снова треснули.

Где-то по полу пополз свет фар — медбот ехал в соседнюю палату.

Шум его гусениц странно смешался в голове с грохотом падающего бетона.

Он почувствовал, как сердце ускоряется, ладони вспотели.

Тело лежит, а будто снова бежит, снова падает, снова не успевает.

— Ты входишь в фазу острых воспоминаний, — спокойно сказала Эйда. — Это нормальная реакция.

«Нормальная?» — он усмехнулся в мыслях. — «Я чувствую себя как овощ в микроволновке. Это у тебя норма такая?»

Ты пережил сильную травму. Мозг фиксирует и переигрывает её, пытаясь найти иные сценарии или просто переварить.

Она выдержала паузу.

Есть предложение.

«Опять тестовый режим?» — спросил он мрачно.

Возможность усилить модули нейрообработки и эмоциональной стабилизации. Снизить интенсивность флэшбеков, улучшить контроль над реакциями, уменьшить вероятность посттравматического синдрома.

Она вызвала интерфейс.

Новая ветка:

Психическая устойчивость — уровень 1

— перераспределение активности между центрами страха и контроля;

— ускоренная обработка стрессовых стимулов;

— создание «буферного слоя» для травматических воспоминаний.

Побочные эффекты:

— возможное снижение спонтанной эмоциональности;

— временные ощущения «отстранённости» от происходящего;

— риск формирования чрезмерно холодного поведенческого паттерна при неосторожной настройке.