— Фамилия?

— Панфёров.

— Имя, отчество?

— Данила… Эм… Эдуардович.

— Телефон.

— А если он у меня сломан?

— Тогда сдадим сломанный, — совершенно серьёзно ответил офицер. — Справка об этом не является основанием для освобождения от службы.

— Я проверил, — вздохнул Данила. — Он рабочий. Просто было интересно, вдруг прокатит.

— Не прокатило, — отрезал тот. — Следующий.

Дальше была рамка — знакомая по аэропортам, только без улыбчивых тёток.

— Ключи, мелочь, ремень, — скомандовали. — Всё в ящик.

Металлодетектор коротко пикнул на чьей-то цепочке.

Сержант посмотрел так, будто сейчас расстреляет всех заодно.

— Я же говорил, снять, — прорычал он. — Вы с вниманием вообще знакомы?

Стрижка была как по учебнику.

Большое помещение. Ряд кресел. Лысоватый мужик с машинкой, ещё один молодой, явно срочник, с таким же агрегатом в руках, но менее уверенным движением.

— Садись, — махнул старший парикмахер на свободный стул. — Голову прямо, рот закрыл, не дёргаться.

— А если я люблю свои волосы? — попытался пошутить Данила откуда-то из очереди.

— Значит, будешь любить их в прошлом, — даже не взглянув на него, ответил мужик. — У каждого здесь есть то, что он любил до армии. В этом ты не особенный.

Машинка вгрызлась в волосы с тихим жужжанием.

Волосы падали на синий чехол, как подстрелянные птицы.

Артём смотрел на это в зеркало:

один проход — полоска кожи, второй — третьей меньше, потом — всё.

Лицо стало жёстче, скула — резче.

Взгляд будто сел глубже.

— Вот, — сказал парикмахер, закончив. — Теперь хоть смотреть можно. А то пришёл как студент, уйдёшь как солдат.

— Это угроза или обещание? — тихо спросил Артём.

— Это статистика, — отозвался тот. — Кто-то приходит солдатом и уходит студентом на кладбище. Так что давай не будем.

Рядом, в другом кресле, Данила, оставшись с обритой головой, с трудом удержался от комментария.

— О, — сказал он. — Теперь я официально готов к любому студенческому празднику и к тюрьме одновременно.

— Армия — золотая середина, — усмехнулся парикмахер. — Здесь тебя и постригут, и мучать будут, но хотя бы по документам.

Медосмотр оказался похожим на тот, что он уже проходил в военкомате, только здесь всё было плотнее и без суеты.

Терапевт с кругами под глазами.

Кардиограмма.

Тонометр.

— Дыши… не дыши… вдох… выдох… не умирай, — бормотал врач привычным тоном. — Давление хорошее, сердце не ругается. Молодой, здоровый, злой — армия любит таких.

Невролог:

— Руки вперёд. Глаза закрыть. Стоим. Молодец. Влево, вправо. Ногу на носок. Баланс хороший. Падать будешь только по команде.

Хирург, бросив быстрый взгляд:

— Жалобы есть?

— Армия, — ответил кто-то из парней в очереди.

— Это не ко мне, это к министерству обороны, — сухо сказал хирург. — Там очередь ещё длиннее, чем ко мне.

Артём проходил по кабинету, как по чекпоинтам.

Эйда отмечала что-то своё:

Органы в норме. Ткани держатся крепко. Последствия падения в лесу не выявлены обычными методами. Принято.

Он внимательно следил за тем, как к нему прикасаются, как смотрят снимки.

Никто не морщился, никто не говорил «странно».

Правильно, подумал он. На то ты и есть, чтобы прятаться поглубже.

Казарма встретила их запахом порошка, металла и старого дерева.

Длинное помещение. Ровные ряды двухъярусных коек.

Высокие окна, через которые виден кусок неба и дерево во дворе.

У каждой койки — тумбочка. Над проходом — часовой, уже привыкший к тому, что люди уставляются на него, как на экспонат.

— Так, бойцы, — Старший вошёл, как будто казарма ему лично принадлежала. — Это ваш дом на ближайшее время. Кровати — вот. Матрасы — ровные. Одеяла — тоже. Кто сделает из этой красоты сарай, узнает много новых интересных слов и упражнений.

Он прошёл по проходу.

— Койки делятся на две категории, — продолжал он. — На которых спят, и на которых мучаются за косяки. Сами выбирайте, на какой вы хотите оказаться чаще.

— Можно сразу вопрос, товарищ сержант? — подал голос Данила. — А у вас чувство юмора в комплекте с погонами выдают или это отдельно прокачивается?

— Отдельно прокачивается те, кто пытается шутить не вовремя, Панфёров, — безошибочно узнал его Старший. — Я посмотрю, как ты будешь шуточки отпускать после первого наряда по роте.

В казарме хихикнули.

Данила сдулся, но ненадолго.

— Лазарев, Панфёров, — сержант ткнул пальцем. — Здесь будете. Первый ярус, второй. Удобно — друг друга достанете. Если кто-то из вас начнёт громко храпеть, второй сможет его убить без свидетелей.

— А камеры? — осторожно спросил кто-то с другой стороны.

— Камеры — в коридоре и на входе, — сержант даже не обернулся. — Внутри казармы только глаза дежурного. Но не расслабляйтесь. Дежурный тоже умеет смотреть.

Он махнул рукой.

— Размещайтесь. Через десять минут — построение на вечерний инструктаж. Это было не предложение.

Вечерний инструктаж проходил в просторной комнате с доской и проектором, который давал тусклую, но читаемую картинку.

На доске уже были нарисованы схемы: расположение частей, какие-то квадраты и стрелки.

Стрелецкий стоял у стола, перелистывая планшет.

— Садитесь, — сказал он. — В ногах правды нет, в армии это особенно заметно.

Все расселись по лавкам.

— Сначала сухая часть, — капитан положил планшет. — Вы попали в мотострелковую часть. Задача нашей части — выполнять то, что скажут. Задачи хорошие и плохие бывают только в кино. В реальности они либо выполнены, либо нет. От этого зависят жизни, в том числе ваши.

Он показал на схему.

— Здесь — расположение основных подразделений. Это вам ещё сто раз покажут и сто раз спросят, так что не старайтесь запомнить всё сразу. Важно другое. Запомните три слова: порядок, дисциплина, голова.

Он поднял три пальца.

— Порядок — чтобы вы знали, кто вы, где вы и что вы должны делать. Дисциплина — чтобы вы это делали, даже когда вам страшно, лень или хочется всё бросить. Голова — чтобы, несмотря на всё это, вы думали. Потому что, как показывает практика, самый страшный приказ иногда можно выполнить так, чтобы живых осталось больше.

Он обвёл взглядом ряды.

— Вы пришли сюда из разных мест, — продолжал он. — Из Белоярска, из деревень, из других городков. Везде своя жизнь, свои правила. Здесь правила одни для всех. Если вы хотите выжить и вернуть себе эту вашу различную жизнь, вам придётся эти правила усвоить.

Кто-то поднял руку.

— Товарищ капитан, — неуверенно сказал он, — а правда ли, что сейчас война не такая, как раньше? Там же техника, компьютеры, всё…

— Правда, — сказал Стрелецкий. — Техника и компьютеры есть. И будут. Но в самых грязных местах войны почему-то всё равно оказываются ноги солдат и их головы. Именно туда вас и будут отправлять. Не потому что вы замените технику, а потому что техника не везде справляется. Поэтому ваша голова ценнее, чем кажется.

Он вздохнул.

— Всё это я к чему, — добавил капитан. — Армия не любит тех, кто изображает из себя героя в первый день. И не любит тех, кто пытается от всего отмазаться. Она терпеть не может откровенных идиотов, но и от слишком умных ей тоже бывает не по себе. Ваша задача — стать теми, кто умеет слушать, думать и работать. Тогда есть шанс, что через год вы будете сидеть дома и рассказывать, как всё тут было плохо, но вы справились.