— А если не справимся? — спросил кто-то.

— Тогда за вас расскажут другие, — просто ответил он. — В разделе памяти.

Тишина получилась тяжелой.

— На сегодня всё, — капитан кивнул. — Завтра начнём делать из вас то, за что налогоплательщики уже заплатили. Разойтись.

В казарме было шумно, но шум этот был вязким. Люди ходили туда-сюда, раскладывали вещи, перешёптывались, отжимались по привычке.

Артём сидел на своей койке, раскладывая по тумбочке вещи: полотенце, комплект белья, зубная щётка. Всё простое, армейское, одинаковое.

От его старой жизни здесь осталась только зубная паста с знакомым вкусом. Остальное — выдали.

— Ну что, — Данила плюхнулся на верхнюю койку, свесив голову вниз. — Официально мы теперь часть декора.

— Ты хотел посмотреть, что тут внутри, — напомнил ему Артём. — Смотри.

— Я думал, будет больше экшена, — признался Данила. — А тут всё в целом как в общаге. Только с ранним подъёмом и с тем, что никто не спрашивает, хочешь ли ты.

— Подожди до завтра, — сказал Артём. — Экшен начнётся.

— Думаешь? — Данила прищурился. — Лично я пока вижу гимн, строевую и Старшего с его любовью к нам.

— Этого уже достаточно, чтобы жизнь заиграла новыми красками, — вздохнул он.

Они переглянулись и оба тихо хмыкнули.

Внутри, под этим всем, Эйда занималась своим.

Новая среда. Жёсткий режим. Повышение нагрузки. Возможность для естественной адаптации. Рекомендую пока не вмешиваться радикально. Накапливаем опыт.

«Действуй», — подумал он. — «Главное, не выдай себя».

Не выдаю.

Подъём в пять утра оказался такой же мерзкий, как его рисовали в шутках.

Свет резанул по глазам, голос Старшего врубился, как сирена.

— Рота, подъём! Живо, живо, живо, я сказал!

Кто-то выругался.

Кто-то с первого раза не понял, где находится.

Кто-то сдёрнул одеяло с соседа.

Артём вскочил почти сразу.

Тело действовало быстрее головы: ноги нашли тапки, руки натянули форму, автоматическим движением он проверил, всё ли на месте.

Данила, соскочив с верхней койки, едва не впечатался в шкаф.

— Что за издевательство, — прошипел он. — Солнце ещё не встало, а мы уже должны вставать.

— Добро пожаловать в армию, — отозвался Артём. — Здесь время не твой друг.

На улице было темно и сыро.

Плац блестел от ночной влаги.

Вдох — и холодный воздух ударяет в грудь.

Они построились.

Кто-то стоял, покачиваясь.

Кто-то уже собрался в тугий ком.

Старший прошёлся вдоль шеренги.

— Так, вороньё, — сказал он. — Сейчас будет зарядка. Это не наказание, это помощь вашему хилому организму понять, что он ещё жив. Беги — живёшь. Стоишь — мёртвый.

Тридцать минут бега трусцой вокруг плаца показались вечностью.

У кого-то начало колоть в боку на третьем круге.

У кого-то на четвёртом отказались ноги.

Кто-то попытался сойти с дистанции и получил взгляд Старшего, после которого ноги сами нашли силы продолжить.

Артём чувствовал, как рубит по мышцам, как лёгкие раскачиваются на связках.

Но ещё он чувствовал, что тянет.

Раньше после такого бега он бы валился в ноль. Сейчас — да, тяжело, но не в смерть.

Хорошая нагрузка, отметила Эйда. Сердце работает ровно. Есть смысл увеличить естественный запас выносливости. Позже рекомендую перераспределить ресурс на этот параметр.

«Учтём», — выдохнул он про себя, стараясь не сбиться с дыхания.

Когда они добежали, многие падали на месте.

Старший только фыркнул:

— Упасть вы всегда успеете. Сейчас отжались, потом упадёте.

После зарядки и завтрака, съеденного так быстро, что он не успел почувствовать вкуса, начались строевые занятия.

— Нога не ваша, нога принадлежит строю, — объяснял Старший. — Вы сейчас не индивидуальности, а ровная линия. Хотите выделиться — сначала научитесь в линию попадать.

На первых проходах их строя не было, был художественный беспорядок.

Кто-то всё время путал левую и правую.

Кто-то, поворачиваясь, обязательно задевал соседа локтем.

— Лазарев, ты куда смотришь? — рявкнул Старший в какой-то момент. — На горизонте у тебя там что? Оазис свободы?

— Никак нет, товарищ сержант, — ответил он, поправляя шаг.

— Тогда свой взгляд — туда, куда смотрит взвод. Остальное тебе не надо.

Рядом Данила, запнувшись, чуть не вылетел из строя.

— Панфёров, ты что, решил персональный выход устроить? — сержант даже не остановился. — Назад, в строй. Тебе ещё рано становиться отдельной боевой единицей. Сначала научись идти ровно.

Постепенно шаблон прошёл.

Шаги стали попадать в ритм.

Корпуса перестали болтаться, как у случайных прохожих.

Вечером ноги гудели, как будто по ним прошёл каток.

Сушилка.

Само её слово жило у старослужащих отдельной жизнью.

Узкое помещение с натянутыми тросами и тёмным воздухом, пропитанным запахом влажной ткани и обуви, стало местом первой попытки поговорить с ним по-другому.

— Лазарев, — окликнул кто-то после того, как они отнесли мокрую форму. — Зайди на минутку.

Он обернулся.

У двери в сушилку стоял контрактник лет тридцати, сухощавый, с резкими скулами и прищуром, который сразу напоминал всех уличных авторитетов одновременно.

С ним ещё двое помоложе, но с тем же выражением «я здесь давно».

— Чего? — спросил Артём.

— Поговорим, — сказал старший. — Не напрягайся, это пока не страшно.

Он вошёл в сушилку.

Дверь закрылась.

Внутри было душно.

Ряды висящей формы, сапоги, нашивки.

— Как зовут? — спросил контрактник, хотя имена наверняка уже видел в списках.

— Артём, — ответил он. — Лазарев.

— Я — Шепелев, — сказал тот. — Запомни. Не потому что я какой-то великий, а потому что я здесь дольше, чем ты вообще в армии существуешь.

Он чуть наклонил голову.

— Я слышал, ты язык имеешь и за людей заступаться любишь, — продолжил он. — Это, конечно, красиво. На гражданке. Здесь за язык иногда прилетает так, что зубы только в документах остаются.

— Я не лезу, где не надо, — спокойно сказал Артём. — Но когда совсем беспредел — тяжело смотреть.

— Беспредел — это когда людей ломают и выбрасывают, — сказал Шепелев. — Здесь людей ломают, чтобы потом собрать так, как нужно. Разницу чувствуешь?

Он выдержал паузу.

— Я не люблю пафос, — добавил он. — Но скажу просто. Здесь нет старой дедовщины. Тебя никто не будет по ночам бить табуретом ради смеха. Но есть дисциплина. И есть люди, которые следят за тем, чтобы она работала. Я один из них. Если ты начнёшь устраивать из себя героя, я первым буду тебе мешать. Не потому что ты плохой, а потому что от этого часто умирают хорошие.

Артём смотрел прямо.

— Я понял, — сказал он. — А вы поймите, что я не собираюсь сдавать своих, если кто-то решит на них ехать просто так.

— Значит, посмотрим, у кого характер крепче, — усмехнулся Шепелев. — Только не путай характер с глупостью. Иногда промолчать — полезней, чем полезть.

В этот момент дверь приоткрылась.

На пороге возник Старший.

— О, — сказал он. — Молитесь тут, или у вас клуб любителей влажного воздуха?

— Разговариваем, товарищ старший сержант, — произнёс Шепелев.

— Я слышу, — кивнул тот. — У вас там очень насыщенный разговор. Прямо датчики двери им заинтересовались.

Шепелев слегка напрягся.