— Живые шумят, — ответил Артём. — Значит, ещё есть кому шуметь.

— О, пошёл философ, — хмыкнул Данила. — Осторожнее, а то тебя в политработники перепрофилируют. Будешь по блокпостам ездить, лекции читать.

— Только если вместе с тобой, — отозвался Артём. — Ты будешь показывать наглядный пример вреда дурных привычек.

Данила усмехнулся, но уголки губ опали почти сразу. Над восстановленной секцией забора пролетела пара вертолётов — серые, без опознавательных знаков, с заклеенными бортовыми номерами. Они взяли круг над базой и пошли на посадку к административным корпусам.

— Летают, — протянул Данила. — Чувствую, сейчас кого-нибудь будут любить.

Эйда обозначила вертолёты маленькими значками на внутренней схеме.

«Новые объекты, — сухо отметила она. — Время посадки: две минуты. Вероятность прибытия комиссии — семьдесят четыре процента».

Артём не ответил вслух. Только чуть сильнее провёл шомполом по стволу.

Комиссии он не любил. Они пахли отчётами, формулировками, приказами с двойным дном. И ещё — новостями, которые приходят не в виде личного звонка, а в виде строчки в документе.

— Слышь, — Данила ткнул его локтем. — Глянь на этих.

По дороге от посадочной площадки уже двигалась колонна: несколько офицеров в разных видах формы, пара гражданских в строгих костюмах, один человек в куртке с нашивкой психослужбы. Сопровождение из местного командования шло чуть в стороне, что-то показывая, кивая, взмахивая руками.

— Пошли строиться, — вздохнул Данила, собирая винтовку. — Сейчас нам объяснят, как мы неправильно воевали.

На плацу уже выстроили подразделение. Командир роты, нервно поправляя кобуру, бегло оглядывал строй. Сзади, в полутени, маячили ремонтники, таскавшие ящики с инструментами, и медики с носилками — на всякий случай.

Артём встал в строй, почувствовав, как мышцы сами переходят в привычный режим. Спина — ровно, носки — вместе, взгляд — вперёд. Внешне всё спокойно.

Внутри — лёгкое, вязкое ожидание, как перед прыжком с высоты, когда парашют уже за спиной, но шаг ещё не сделан.

Комиссия подошла ближе. Старший — полковник с серыми висками и усталыми глазами — прошёл вдоль первой шеренги, останавливаясь то тут, то там. Рядом с ним шёл мужчина в гражданском, с тонкой папкой в руках. На папке не было ничего — ни герба, ни надписей. От этого она казалась ещё тяжелее.

— Личный состав, — начал полковник, остановившись перед строем. — Задачи на сегодня вы знаете. Боевая готовность не снимается. Работы по восстановлению продолжаются. Комиссия прибыла для оценки ущерба, разбора действий подразделений и проведения индивидуальных бесед.

Он оглядел лица.

— Некоторые из вас будут вызваны по спискам. После беседы — возвращаетесь на место службы, если не получите иных распоряжений. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. В воздухе висело привычное молчание: если спрошу — пожалею.

— Тогда действуем по обстановке, — коротко бросил полковник и кивнул сопровождающим. — Начинаем.

Артёма вызвали не сразу.

Сначала из строя забрали отделение, которое накануне прикрывало западный сектор. Потом — связистов, у которых в отчётах нашлось слишком много нестандартных решений. Один парень из соседнего взвода вышел после кабинета с каменным лицом и дрожащими пальцами; другой — наоборот, с пустыми глазами, как будто из него что-то вынули.

Каждый раз, когда дверь открывалась и звучала очередная фамилия, по строю пробегала волна тихого напряжения, как рябь по воде.

— Лазарев, — наконец крикнули от входа.

У него внутри всё на миг замерло. Не от того, что позвали. Оттого, как это прозвучало — чуть глухо, словно фамилию произносили не первый раз за день.

«Пульс: плюс сорок процентов, — тут же отметила Эйда. — Рекомендую перейти на контролируемое дыхание».

Он шагнул из строя, ощутил на себе короткие взгляды — солдат, офицеров, того же Данилы.

— Держись, — тихо бросил тот ему вслед. — Если начнут грузить — делай лицо «я всё понял, но ничего не признаю».

Артём дернул уголком губ в ответ и пошёл.

Коридор административного корпуса пах бумагой, старым линолеумом и кофе. Дежурная прапорщица у двери кивнула ему с сочувствием, как кивала уже десяткам до него.

— Заходи, боец. Не тяни.

В кабинете было трое.

Полковник, которого он уже видел на плацу. Мужчина в гражданском — сухой, с тонкими пальцами, которые перебирали листы, как струны. И женщина в форме медицинской службы с маленьким значком психослужбы на груди.

— Садись, Лазарев, — сказал полковник, указывая на стул напротив стола.

Он сел. Пальцы автоматически нашли край сиденья и сжали его.

— Рядовой контрактной службы Артём Николаевич Лазарев, — проверил гражданский по бумаге. — Подразделение такое-то, участие в боевых действиях, ранений нет, дисциплинарных взысканий нет.

Он перелистнул лист, кивнул.

— Жалобы по здоровью есть? — мягко спросила психиатр. — Сон, нервная система, вспышки агрессии, провалы памяти?

— В рабочем состоянии, — отозвался он. — Сон бывает рваный, но после последних… — он на секунду запнулся, — …последних настроек стал лучше. Иногда в голове слишком шумно, как будто у мыслей свой голос, но с этим я справляюсь.

Она что-то пометила в блокноте, не задавая лишних вопросов. В армии у многих мысли разговаривают.

— С текущими задачами справляешься? — уточнил гражданский. — Физически, психически?

— Справляюсь, — сказал он.

Полковник на секунду откинулся в кресле, посмотрел на него поверх папки.

— Хорошо. Формальную часть мы закрыли. Теперь — по сути.

Он сжал краешек стола, как будто от этого слова было легче произнести.

— Ты в курсе, что сегодня по нашей территории был нанесён ряд ударов?

— По слухам, да, — ответил Артём. — Официальных докладов нам не зачитывали.

— И не будут в полном объёме, — сухо заметил гражданский. — Но некоторые вещи тебе надо знать.

Он перелистнул пару страниц, остановился.

— Один из зарядов пришёлся на район твоего родного города, — произнёс он, произнося слово «родного» почти без интонации. — Военный объект, склад, прилегающая жилая застройка. Больница.

У Артёма внутри что-то дрогнуло. Он почувствовал, как в желудок будто бы влили ледяную воду.

— Зона поражения… — гражданский бросил взгляд на лист, — …почти полное разрушение. По предварительным спискам…

Он поднял глаза.

— Твои родители и младший брат числятся в списках вероятно погибших, — сказал он аккуратно, без лишних слов. — Район их проживания полностью уничтожен. Шансов выжить при таком сценарии практически не было.

Мир на секунду исчез.

Не ослепительной вспышкой, всё стало тусклым, будто кто-то убрал свет.

Звук стал глухим, приглушённым. Пол под ногами — вязким. Воздух — тяжёлым.

Картинки полезли в голову сами: мать на кухне, рука, поправляющая прядь волос; отец, пахнущий металлом и соляркой; Егор, сутулый над клавиатурой, с вечной ухмылкой. Их квартира, облезлые обои, старый телевизор, шумный чайник.

Все эти детали вдруг одновременно потеряли смысл, превратились в музейные экспонаты мира, которого больше нет.

Где-то на краю сознания вспыхнула сухая строка.

«Фиксация резкого изменения гормонального фона. Риск панической реакции. Активировать протокол стабилизации?»

Он даже не успел ответить.

Эйда уже начала действовать.

Дыхание, которое только что сбилось, вдруг стало ровнее — как будто кто-то незаметно подхватил его и повёл по нужному ритму. Пульс перестал стучать в висках молотками и превратился в чёткий, хоть и быстрый метроном. Руки, которые собирались затрястись, как в лихорадке, чуть заметно напряглись — и затихли.

Боль не ушла. Но она перестала быть лавиной, накатывающей с головой, и превратилась в плотный, жгучий комок где-то под рёбрами.

— Ты держишься, — негромко сказала психиатр, скорее констатируя, чем спрашивая. — Если нужно — можем сделать перерыв.

— Не нужно, — голос прозвучал хрипло, но ровно. — Говорите.