Полковник кивнул, сжимая губы.

— По линии связи и списков эвакуированных у нас есть ещё одна информация, — сказал он. — В момент удара твоя сестра находилась в другом городе. С ней сейчас всё в порядке. Она числится живой.

Слово «живой» прозвучало так, будто кто-то бросил в ледяную воду раскалённый уголёк.

— Марина… — выдохнул он.

Глаза сами собой закрылись на секунду. На этот миг всё, кроме этого имени, исчезло.

Жива. Там, за линией фронта, за списками погибших, за этой картой огня и радиации — жива одна тонкая ниточка, которая связывает его с тем, что было раньше.

— Она в эвакуации, — добавил гражданский. — Связь с ней есть, но нестабильная. После беседы мы предоставим тебе возможность связаться, если ты будешь в состоянии.

«Если ты будешь в состоянии» — странная оговорка. Как будто есть выбор.

— В соответствии с приказами, — продолжил полковник, вновь переходя на официальный тон, — военнослужащим, чьи семьи пострадали, предоставляется внеочередной отпуск для решения личных вопросов. У тебя есть возможность уйти в отпуск на десять суток с продлением по обстановке. Можешь отказаться, если считаешь, что должен остаться в строю. Но мы бы рекомендовали…

— Я поеду, — перебил его Артём.

Слова вылетели сами, без обдумывания. Прежде чем включилась привычная часть сознания, которая обычно анализировала приказы, последствия и варианты.

— Я поеду, — повторил он уже медленнее. — Мне нужно её увидеть.

Полковник посмотрел на него чуть мягче.

— Отпуск оформим, — сказал он. — Сегодня подготовят документы, завтра-послезавтра тебя выведут из списка дежурных. Пока — возвращайся в подразделение. И… — он замялся, подбирая, кажется, правильное слово, — соболезную.

Фраза прозвучала чужеродно. Слишком коротко для того, что произошло. Но других слов у взрослых мужчин в форме часто не бывает.

Артём поднялся. Стул чуть скрипнул. Ноги слушались, но шаг давался тяжело, как в воде.

— Можешь обратиться к психослужбе, — негромко сказала женщина. — Не стесняйся. Потери такого уровня — это не те вещи, с которыми нужно оставаться одному.

— У меня… — он на секунду запнулся, — …у меня в голове уже живёт одна система психологической поддержки. Если не справимся вдвоём, я загляну.

Полковник чуть заметно дернул губой, то ли от попытки улыбнуться, то ли от того, что не понял, шутка это или нет.

Он вышел в коридор.

Мир показался чуть другим. Тот же линолеум, те же стены, те же двери. Но всё, что было за этими стенами, уже лежало в другом измерении — там, где на карте нарисовали круги поражения.

«Зафиксировано состояние эмоционального шока, — равнодушно отметила Эйда. — Провожу стабилизацию. Рекомендую направленную физическую нагрузку или структурированный разговор».

— Он у меня будет, разговор, — выдохнул он.

Голос в коридоре догнал его раньше, чем он успел сделать второй шаг.

— Ну что, жив? — Данила отлип от стены, на которую опирался, и подошёл. — Не сгрызли?

Увидев его лицо, он мгновенно посерьёзнел.

— Тём, — тихо сказал он. — Ты как?

Артём попытался ответить привычной фразой «нормально». Губы даже начали складываться в нужную форму. Но слово застряло где-то в горле.

— Белоярск, — произнёс он вместо этого. — По нему ударили. Моя семья, погибла. Марина жива.

По коридору прошло эхо.

Данила чуть отпрянул, будто сам поймал удар в грудь.

— Слышал, — сказал он. — По сводкам. Но… — он всмотрелся в лицо Артёма, — …у тебя же там…

Данила выдохнул сквозь зубы.

Момент повис между ними — тяжёлый, вязкий. Тот самый, когда обычно говорили что-нибудь вроде «держись» или «всё будет хорошо». Но сейчас такие слова звучали бы как насмешка.

— Знаешь, — наконец сказал Данила, — я когда услышал про удар, первым делом подумал, что меня сейчас так же вызовут. И скажут: всё, Данька, поздравляем, твой дом тоже вошёл в круг.

Он усмехнулся — криво, без радости.

— Комиссия меня уже погоняла. Сначала разбор полётов, кто куда стрелял, потом — про семью. У меня мать с сестрой… — он махнул рукой, как будто отводя от себя невидимую картинку, — …они в тот день решили свалить к тёте в соседнюю область. Автобус ушёл ещё до того, как всё началось. Отец вахтой — вообще в другом краю страны. Связь с ними есть. Они живы.

Он замолчал.

— И я стою, слушаю это и думаю: охренеть, — сказал он негромко. — Я тут играю в героя, а они, оказывается, где-то в безопасности. Мне отпуск тоже предлагают. Типа, езжай, обнимайся.

Он посмотрел на Артёма.

— Я не знаю, почему у меня всё пронесло, а у тебя — нет, — сказал он, уже без шутки. — И не буду делать вид, что знаю. Но, если хочешь, я буду рядом, пока ты не решишь, что можешь стоять без подпорки.

Он положил ладонь ему на плечо. Не сильно, не навязчиво. Просто факт: здесь, рядом, есть кто-то ещё живой.

«Социальная поддержка зафиксирована, — тут же отметила Эйда, будто проверяя пункт в чек-листе. — Снижение риска разрыва поведения».

— Ты поедешь? — спросил Артём. — Домой?

— Да, — кивнул Данила. — Нам дали по одному отпускному талону. Поедем хотя бы до узловой вместе. А там — разъедемся. Ты к Марине, я — к своим. Посидим, посмотрим друг на друга, убедимся, что мы ещё не превращаемся окончательно в кисель.

Он на секунду усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— И знаешь, — добавил он, — твои родные… они же не знали, что всё так повернётся. Они, скорее всего, так и ушли: в обычный день, с обычными мыслями. Не о великой войне, не о высоких целях. О тебе думали. О том, как ты там. Так что, если хочешь сделать им хорошо — оставайся живым. И не превращайся в ту жестянку, в которую нас так усердно перековывают.

Артём кивнул. Слова не зашили дыру, но чуть притупили её края.

«Рекомендую зафиксировать цель, — неожиданно вмешалась Эйда. — Чёткая формулировка повышает устойчивость мотивации».

— Цель у тебя есть, — подхватил Данила, словно подслушав. — Сестра. И… — он слегка ткнул его кулаком в плечо, — …я, между прочим, тоже хочу дожить до той светлой эпохи, когда мы будем бухать на даче и рассказывать, как в молодости гоняли роев.

— Роев, — повторил Артём тихо.

Когда Данилу увели для оформления его отпускных, Артём остался один в маленькой комнате отдыха, где обычно смотрели старый телевизор и играли в карты.

Он сел на край дивана, уставился в одну точку на стене. Мозг пытался одновременно переварить слишком много: лица, голоса, цифры, слова «вероятно погиб», «жива» и «отпуск».

— Готова выдать расширенный анализ обстановки, — тихо сказала Эйда.

— Давай, — выдохнул он. — Хуже уже всё равно не будет.

Перед глазами всплыл полупрозрачный блок данных.

«Фон по линии Белоярска: повышенный уровень радиации, — перечисляла она, сухо, как всегда. — Сектор признан зоной ограниченного пребывания, допускаются только специальные группы. Прогноз: подобных зон будет больше».

— Ты радуешься? — спросил он.

— Я не испытываю радости, — ответила она. — Но фиксирую, что условия среды меняются. Для меня это означает необходимость перестройки стратегий.

Новые строки вспыхнули рядом:

«Открыты дополнительные ветви адаптации:

— Радиационная устойчивость (пассивная): возможность функционирования при повышенном фоне без критических повреждений ДНК.

— Радиационная утилизация (активная): использование части энергии ионизирующего излучения для ускорения метаболизма и регенерации при контролируемых дозах.

— Полевая регенерация: ускоренное восстановление тканей в условиях комбинированных поражающих факторов».

— Радиация убивает людей, — глухо сказал он. — Ты предлагаешь мне в неё залезть, чтобы прокачаться?

— Я фиксирую, что радиация убивает неподготовленных, — поправила Эйда. — Твоя задача — стать подготовленным. Модуль адаптации усиливается на границе возможного. Чем жёстче среда, тем больше потенциал роста. Это не просьба залезть под удар. Это констатация: времена становятся тяжелее. Если ты останешься прежним, шансы выжить у тебя и у тех, кого ты будешь защищать, упадут.