Он стиснул зубы.

— Люди умирают, а ты считаешь проценты эффективности.

— Я считаю шансы, — спокойно ответила она. — И ищу конфигурацию, при которой ты не окажешься в следующем списке «вероятно погиб».

Фраза ударила точнее, чем любая пуля.

Он закрыл глаза, вдохнул, выдохнул.

— Ладно, — тихо сказал он. — Потом. Не сейчас.

— Принято, — ответила она. — Но имей в виду: процесс перестройки не мгновенный. Чем раньше начнёшь, тем лучше.

Он промолчал. Сейчас жалкие проценты вероятности выживания, графики и новые ветви казались чем-то далёким, почти неприличным — на фоне того, как рухнул целый город.

Но где-то глубоко, очень глубоко он понимал: Эйда права. Мир стал другим, и граница адаптации опять сдвинулась.

Вечером ему выдали отпускной лист.

Пара подписей, печать, сухая фраза в приказе: «предоставить отпуск в связи с семейными обстоятельствами». Листок толщиной с ноготь вдруг оказался тяжелее всего, что он сегодня держал в руках.

В казарме было непривычно тихо. Кто-то ушёл на дежурство, кто-то — на работы, кто-то — заперся в себе с бутылкой из тумбочки. У каждого были свои новости, свои списки, свои «вероятно».

Артём сел на нижнюю койку, положил отпускной лист на тумбочку, рядом кинул телефон. Потрескавшийся пластиковый корпус вдруг показался хрупче стекла.

— Связь с сестрой доступна, — напомнила Эйда. — Каналы перегружены, но окно стабилизации в ближайшие три минуты прогнозируется с высокой вероятностью.

— Прямо так? — усмехнулся он криво. — Даже окна для разговоров считаешь?

— Да, — спокойно ответила она. — Ты сам просил помогать, где могу.

Он взял телефон. Открыл список контактов. Имя «Марина» вдруг стало центром вселенной.

Пальцы дрогнули над экраном. В первый момент захотелось закрыть всё и отложить. Как будто, пока он не позвонит, где-то ещё существует вероятность, что это всё ошибка.

«Позвони», — сказала Эйда.

Не приказом, не холодным советом — скорее тихим, но настойчивым напоминанием.

Он коснулся строки.

Гудки потянулись один за другим. Длинные, тягучие. Каждый — как удар сердца.

Раз.

Два.

Три.

На четвёртом кто-то взял трубку.

— Алло… — голос сорвался на первом же слоге. — Алло?

Она.

Чуть хриплая, как будто простуженная или просто измотанная. Но живая.

— Марин, — сказал он.

Тишина на секунду повисла. Потом в ней что-то хрустнуло.

— Тёма, — выдохнула она. — Ты… ты живой.

— Вроде да, — попытался он улыбнуться, хотя она этого не видела. — Как видишь, пока не списали.

С той стороны послышался всхлип, быстро, судорожно подавленный.

— Я тебе писала, — проговорила она. — Несколько раз. Связь падала. Я думала… я думала, что если ты не отвечаешь, значит, там тоже… — она не договорила.

— У нас тут свои фейерверки были, — сказал он. — Но до нас не дотянули. Пока. Нам просто рассказывают, как красиво всё горит по карте.

Он помолчал.

— Мне сегодня сказали, — тихо добавил он. — Про Белоярск.

На другом конце связи тишина стала плотнее.

— Я видела, — сказала она после паузы. — Сначала по телевизору. Потом… — она судорожно вдохнула, — …потом тётя Нина написала. Что дома нет. Что их дома нет. А потом перестали отвечать вообще все, кто там был.

— По спискам… — он сглотнул, — …они — в «вероятно». Мама, папа, Егор.

— Значит… — голос сорвался, — …значит, их нет.

Он закрыл глаза. Слова, которые так боялся произнести, всё равно вырвались.

— Да, — сказал он. — Скорее всего, нет.

С той стороны послышался тихий звук — не совсем плач, не совсем всхлип, скорее то, как ломается человек, пытаясь остаться целым.

— Я… я всё время думаю, — заговорила она быстро, как будто слова спасали от этих звуков, — если бы я поехала домой на выходные, как собиралась, я была бы там. Вместе с ними. Или… или если бы ты не ушёл в армию, а остался, вы бы… — она сбилась.

— Стоп, — резко сказал он. — Не начинай.

Он сам поймал себя на том, что в голове уже бегают эти же скользкие мысли: если бы я не пошёл в военное, если бы убедил их переехать, если бы…

— Это не наша математика, — сказал он. — Не мы выбирали точку удара. Не мы рисовали карты. Они просто жили. Мы просто жили. Никто из нас не обязан был умирать красиво по чужому графику.

— Но они умерли, — тихо сказала Марина.

— А мы нет, — ответил он. — И это… — он выдохнул, — …это единственное, чем мы сейчас располагаем.

Он услышал, как она всхлипнула ещё раз, потом попыталась взять себя в руки.

— Ты приедешь? — спросила она. — Тебя отпустят?

— Дадут отпуск, — сказал он. — На десять суток минимум. Доберусь до тебя. Где вы там сейчас?

— Пока у Алины, — ответила она. — Потом, говорят, будут распределять по каким-то спискам… эвакуация, помощь, психологи… — в голосе прозвенела усталая ирония. — Я не уверена, что они знают, что с нами делать.

— Я тоже не уверен, — согласился он. — Но это их проблема.

Он помолчал.

— Наша — держаться, — добавил он. — И не давать этим… — он подыскивал слово, — …сценаристам сверху решить, что с нами всё.

— Ты говоришь, как мама, — вдруг сказала Марина. — Она тоже так всегда говорила. Про «держаться».

Он почувствовал, как горло снова сжалось.

— Значит, что-то от неё всё-таки передалось, — сказал он. — Не только рецепты супа.

Они замолчали.

Это было странное молчание — не пустое, не неловкое. В нём было всё: детские ссоры из-за игрушек, вечерние разговоры на кухне, его уход из дома, её поступление, их общий семейный чат, где теперь навсегда застыло последнее «берегите себя».

— Тём, — негромко позвала она. — Ты… ты ведь не исчезнешь в этой своей войне? Не станешь… не знаю… просто частью железа?

Вопрос ударил точнее, чем все отчёты комиссии.

Он вспомнил графики Эйды, новые ветви, слова про радиацию и перестройку.

— Не исчезну, — сказал он. — По крайней мере, ты мне об этом будешь регулярно напоминать. А я… я попробую сделать так, чтобы всё это имело хоть какой-то смысл.

— Какой? — спросила она. — Они же… — она не договорила.

Он посмотрел в потолок казармы.

— Не знаю, — честно ответил он. — Может быть, просто в том, чтобы ты жила. Чтобы хоть кто-то из Лазаревых дожил до старости, где нет сирен и грибов на горизонте. А я… я сделаю всё, чтобы подвинуть эту старость подальше от красных зон на карте.

Эйда тихо отметила в стороне: «Цель обновлена: защита оставшегося члена семьи. Приоритет — высокий».

— Ладно, — Марина выдохнула, будто выплыла изнутри собственной головы. — Тогда… тогда приезжай.

— Тёма… — сказала она уже другим голосом. — Мне страшно.

— Мне тоже, — ответил он. — И это нормально.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на чёрный силуэт забора, на редкие огоньки по периметру.

— Знаешь, — тихо добавил он, — страшно — значит, живой. Мёртвым уже всё равно.

— Тоже правда, — согласилась она. — Приезжай, ладно?

— Обещаю, — сказал он. — Как только меня выпустят, я буду ехать к тебе. А ты пока… дыши. Ешь. Спи, если получается. И не пытайся быть сильной на сто процентов. Это вообще-то моя работа.

— Договорились, — она чуть улыбнулась в трубку — он слышал это по тому, как изменился голос. — Береги себя, ладно?

— Постараюсь, — сказал он. — У меня теперь есть официальный приказ от сестры. Такое не нарушают.

Они ещё немного посидели, слушая дыхание друг друга в трубке.

Ни один из них не хотел первым нажимать на красную кнопку. Но связь сама начала похрипывать, рваться.

— Связь падает, — предупредила Эйда. — Рекомендую завершить разговор с позитивной нотой. Это повышает устойчивость психики».

— Тём, — быстро сказала Марина. — Я… я рада, что ты жив.

— И я, — ответил он. — Что ты тоже.

— До встречи.

— До встречи.

Связь оборвалась.

Он опустил телефон, сел обратно на койку. Несколько секунд просто сидел, слушая, как в казарме что-то тихо скрипит, как по коридору кто-то проходит, как за стеной гудит воздуховод.