— Оптимистично, — заметил Илья. — Особенно перед сном.

— С позитивом надо смотреть на вещи, — философски сказал Пахом. — Иначе с ума сойдёшь.

Лукьянов лежал, глядя в потолок. Руку, живую, он прижимал к груди. Вторую, перебинтованную, уложили на подушку. Лицо было серым, но в глазах горел какой-то злой огонёк.

— Я же, сука, говорил, что хочу красиво… — начал он.

— Возвращайся сначала домой, — перебил его Артём, устроившись на своей нижней койке. — А потом уже будешь выбирать, как красиво.

Он помолчал.

— Иди к психологу, Дим. Серьёзно. Она не так страшна, как кажется.

— Ты что, уже записался? — удивился кто-то.

— Нет, — честно сказал Артём. — Но думаю об этом.

Эйда внутри отреагировала:

Психологическая разгрузка снижает вероятность долговременных нарушений. Рекомендую.

Рекомендатель нашёлся, — мысленно буркнул он. — Ты сама мне мозги перепаиваешь по ночам, и ещё переживаешь за их сохранность.

— Ты вообще стал странный после леса, — заметил Данил. — Сначала драки на выпускном, теперь по люкам прыгаешь, коробки обезоруживаешь… Может, тебя там ночью инопланетяне подписали на премиум-подписку?

— Тебя тоже забрать? — спокойно спросил Артём.

— Не, — Панфёров поднял руки. — Я старый добрый смертный человек, судя по всему. Мне ещё внукам рассказывать, как я в бронемультике сидел.

Он перевёл взгляд на своих ботинки.

— Тём, — уже тише сказал он, — спасибо, что до люка добежал.

Он замялся.

— Если бы он к нам вышел… я ж там один с железками сижу. Захоти он — и всё, оператор Панфёров превратился бы в фарш.

— Ты мне ещё цветы пришли, — сказал Артём. — На гражданке. В часть не надо, тут не оценят.

— На гражданке я тебе пришлю налоговую, — буркнул тот. — Чтобы тебе не скучно было.

Прошло несколько месяцев.

Сначала казалось, что каждый день после операции будет таким же острым, как те первые сутки.

Но армия умела шлифовать острые углы — уставом, режимом, работой.

Утренние подъемы, физо, стрельбы, занятия в тренажёрах, новые сценарии в VR — где они снова и снова проигрывали различные варианты засады, работы с роем, взаимодействия с БОТами.

Иногда их роту гоняли на охрану периметра, иногда — на короткие выходы в поле, где ничего не происходило, кроме дождя и грязи.

Пахом сочинял теории заговора о том, как высшее руководство специально чередует ад и рутину, чтобы солдаты не привыкли ни к тому ни к другому.

Лукьянов за это время научился работать одной рукой лучше, чем некоторые двумя — Эйда периодически подмечала у Артёма, как тот адаптируется чисто человеческими силами: переучивает хват, меняет стойку.

Сомову поставили протез глаза — грубоватый, но рабочий.

Он теперь шутил, что видит мир в два раза честнее.

Дроздова не стало.

О нём говорили мало.

Сначала — часто, с горечью. Потом всё реже.

Но его койка ещё долго оставалась пустой, и каждый раз, проходя мимо, кто-то автоматически останавливался взглядом.

Артём за эти месяцы как будто чуть вытянулся, стал суше.

Челюсть окрепла, в движениях прибавилось той экономной плавности, которая появляется у людей, постоянно работающих на грани силы и усталости.

Выносливость, поднятая Эйдой, позволяла ему бегать кроссы и марш-броски так, как остальные только матерились.

Резерв помогал в самые тяжёлые участки, когда нужно было добежать, доползти, дотянуть.

Боевой анализ включался на полигоне и в VR автоматически: стоило ему увидеть чужую стойку, хват оружия, — мозг тут же докручивал, откуда придёт удар, и как человек будет двигаться.

Он старался не светить этим слишком явно.

Мир не любит аномалии.

Да и сам он не горел желанием превратиться в цирковую обезьяну.

И вот как-то вечером, после очередного дня, расписанного по минутам, Старший зашёл в казарму с выражением лица, которое означало: сейчас будет что-то необычное.

— Так, детский сад, — сказал он, — хорош новостную ленту додумывать. Сейчас у вас будет праздник души.

Он поднял руку, держа бумагу.

— Командование выделило вам окно связи. Полчаса.

По казарме прошёл гул.

— Не орать, — тут же добавил он. — Поясняю для тех, кому в туалет без объяснений страшно.

Он развернул листок.

— Сегодня у нас десятый месяц вашей красочной службы. Поздравляю. До конца весёлого аттракциона под названием «спецподготовка срочников» осталось пять месяцев.

Кто-то тихо свистнул.

— В связи с тем, что вы пока ещё живы и даже кое-что умеете, родина решила позволить вам позвонить тем, кто вас сюда изначально не отпускал.

Смешки.

— Связь через узел части, по спискам, по десять минут на нос. Без мата в трубку и попыток сообщить мировые секреты. Разговоры могут писаться.

Он кивнул.

— Очередь будет по взводам. Наш взвод — второй. Готовьте, как вы там говорите, свои драматические монологи.

— Ты слышал? — Данил подпрыгнул на месте, как ребёнок. — Я мать хоть голосом услышу, а не только по воображению.

— Она тебя сожрёт, — мрачно заметил Пахом. — За то, что ты сюда полез.

— Пусть, — Панфёров усмехнулся. — Зато не будет думать, что я уже корм для червей.

Артём почувствовал, как внутри всё сжалось в маленький болезненный ком.

Десять минут.

Семья.

Мать, отец, Егор… Марина.

Он понял, насколько соскучился, только когда представил, как услышит их голоса.

Узел связи находился в отдельном здании — бывшем клубе, теперь наполовину забитом серверными стойками.

В одной из комнат, где раньше, наверное, висели плакаты и крутили кино, теперь стояли четыре кабины с жёлтыми телефонами и по одному стулу напротив каждого. На стене — табличка: «разговор не более 10 минут».

Рядом сидел прапорщик с журналом, как цербер.

— Лазарев! — крикнул он. — Первый!

Артём вошёл в кабину, закрыл дверцу, взял трубку.

Звук в ухе был пока пустым, лишь слабое шипение.

— Номер? — спросил прапор из приоткрытой двери.

Артём продиктовал мобильный матери, тот самый, который знал наизусть с детства.

Прапор набрал, что-то нажал, на экране загорелись индикаторы соединения.

— Пошла, — буркнул он. — Как пикап не ломай, матом не орите.

Дверь закрылась плотнее.

Гудки.

Сердце колотилось так, будто сейчас опять рой вылетит из щели.

Потом — щелчок, и знакомый голос:

— Алло?

Ольга.

Уставшая, с чуть хрипловатой интонацией, но такая родная, что у него на секунду свело горло.

— Мам… это я, — сказал он.

Пауза — короткая, как вдох.

— Артём? — голос резко ожил. — Тёма?..

— Я.

И всё — лавина.

— Ты где? Как ты? Почему раньше не звонил? Что там у вас происходит? Я только и слышу новости, что там то подорвали, там то обстреляли…

Слова сыпались, как из сорвавшегося мешка.

Он закрыл глаза, улыбнулся одними губами.

— Мам, мам, постой… — сказал он. — У нас сначала было не до этого. Сейчас дали возможность, вот звоню.

— Не до этого, — подхватил второй, более низкий голос. Николай явно стоял рядом с Ольгой, просто взял трубку ближе к себе. — Здравствуй, сын.

Он произнёс спокойно, но за этим спокойствием слышалось напряжение.

— Привет, пап, — ответил Артём.

— Ты жив — и это уже хорошо, — сказал Николай. — Всё остальное будем обсуждать, когда вернёшься.

— Вернётся… — Ольга тут же вспыхнула. — Ты вообще в курсе, куда он полез? Спецподготовка, операции…

Она сорвалась на крик.

— Артём, ты нормальный вообще? Мы что с отцом тебе говорили? Отслужил бы год в какой-нибудь тыловой части, вернулся… А ты…