Голос дрогнул.

— Мне соседи говорят: твой-то, Ольга, теперь герой, натовцев гоняет. Мне это зачем? Мне не герой нужен, мне сын живой нужен!

Он почувствовал, как у него внутри что-то сжимается и сразу растягивается — чувство вины и какая-то тихая, упрямая нотка.

— Мам, — сказал он мягче, чем ожидал от себя. — Если бы я остался в обычной части, разве было бы спокойнее? Мы сейчас в такое время живём… там тоже не факт, что сидел бы картошку чистил.

Он помолчал, подбирая слова.

— А так… у нас хорошая подготовка. Сильная. Оборудование, техника. Нас не кидают просто так.

«Ну да, — ехидно заметила внутри Эйда. — Совсем не кидают».

— Ты уже в операции участвовал, — Ольга, похоже, не собиралась отпускать. — Нам сказали… твой отец, когда разговор был с военкоматом, ему намекнули, что ваш батальон уже выходил… Тёма, ты что себе думаешь? Ты…

Она сорвалась.

Сквозь её слова пробился голос Николая:

— Оля, дай ему сказать.

Небольшая пауза.

— Ладно, — выдохнула она. — Говори. Опровергай. Скажи, что это была тренировка.

Он тихо рассмеялся.

— Нет, тренировка не была. Но это… — он поискал формулировку, которая не будет звучать как откровенная ложь и в то же время не добавит ей седых волос. — Это была операция под контролем. Нас вели, нас прикрывали, техника работала хорошо.

Перед глазами тут же вспыхнуло тело Дроздова. Он стиснул зубы.

— Мам, я жив. Целый. Немного поцарапан. Всё в порядке.

«Немного» — нож в руке, осколок в предплечье, царапина на щеке, ночные картинки с роями. Мелочи.

— Немного… — повторила она. — Это ты так думаешь.

Она выдохнула.

— Сын, ты сам выбрал эту подготовку. Да? Сам?

— Да, — он не стал юлить. — Сам.

Краем сознания почувствовал, как напрягся отец.

— Знаю, что вы недовольны, — добавил он. — Но… тут, как ни крути, лучше быть готовым, чем стоять с лопатой, когда по тебе стреляют.

Он чуть усмехнулся.

— И потом, ты же сама говорила: если уж куда-то вляпываться, то так, чтобы потом была польза. После этой подготовки мне обещали хорошие льготы, специальности. На гражданке это тоже пригодится.

— На гражданке… — Ольга тяжело вздохнула. — Чтобы до гражданки дожить, Тёма.

— Доживу, — тихо сказал он. — У меня слишком много причин вернуться.

Он попытался перевести разговор.

— Как вы там? Что в больнице? Как Егор? Где Марина? Она в Питере сейчас или снова по своим художкам ездит?

— Егор… — голос отца стал чуть мягче. — Сам скажет. Сейчас, секунду.

Послышалось шуршание, кто-то забрал трубку.

— Тёма! — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос брата. В нём было и радость, и столько нервного напряжения, что у Артёма на секунду защипало глаза. — Слышь, ну ты даёшь. Мы тут новости смотрим, там что-нибудь взорвётся — мама сразу: «Это там, где наш?»

Он фыркнул.

— Я ей говорю: да он вообще в штабе чай пьёт. А сам сижу и думаю: лишь бы правда в штабе.

— Я чай не люблю, — сказал Артём. — Я им нервы пью.

Егор рассмеялся.

— Рассказывай давай, — засыпал он сразу, — как там твои роботы эти, БОТы, рои? Я тут в новостях видел, как по полигону железяка бегает, как собака, и стреляет. У вас такие есть?

Прапор, сидящий где-то в коридоре, понятно, всё слышал и наверняка отметил слово роботы у себя в мозгу, но пока молчал.

— Есть, — честно ответил Артём. — Только они не бегают, как в роликах, а чаще ломаются, как наши старые жигули. Но иногда делают полезные вещи.

Он чуть улыбнулся.

— А микророй на картинке выглядел бы красиво. Вживую — так себе. Лучше бы ты его только в играх видел.

— Ну ты живой — и ладно, — Егор шумно выдохнул. — Я тут учусь, как обещал. Поступил на программиста, короче. Не зря ты мне когда-то комп собирал.

Он похвастался.

— У нас там практики, вся хрень. Я всё думаю: вот вы там с железом по-военному, а я тут буду с железом по-своему. Может, когда вернёшься, сделаем что-нибудь нормальное. Не военное.

Он осёкся.

— Ты только, блин, вернись. Хорош?

— Вернусь, — повторил Артём, чувствуя, что и сам уже верит в эту фразу как в заклинание. — Мы же договаривались: ты становишься нормальным айтишником, я — кем-нибудь не совсем дураком, покупаем родителям дом. Не бросать же план.

Егор молчал пару секунд.

— Деревянный ты, — сказали они почти одновременно, и оба рассмеялись.

— Ладно, — Егор закашлялся, — мамка тут сейчас опять в слёзы уйдёт, я ей трубку верну. Марина, кстати, у подруги в Екате. Она тоже хочет с тобой поговорить, но там связь иногда обрывается. Может не успеть.

Он понизил голос.

— Если вдруг не успеет — я ей потом дам послушать запись. Тут вроде как обещали…

Пошуршало, трубку снова взяла мать.

— Времени мало, — сказала она уже спокойнее. — Не буду тебе мозг выносить. Просто знай: мы не рады твоему выбору, но это ничего не меняет. Ты — наш. И мы тебя ждём. Каждый день.

Голос дрогнул.

— И если ты там будешь лезть в каждую дырку… я приеду и сама тебя оттуда вытащу, понял?

— Понял, — тихо сказал он. — Люблю вас.

— Мы тоже, — сначала сказала она. Потом добавила, упрямо: — И не смей это забывать.

Трубка щёлкнула.

Связь оборвалась.

Он ещё пару секунд держал трубку у уха, слушая пустоту.

— Время, Лазарев, — сказал прапор, приоткрыв дверь. — Десять минут прошли. Не ты один тут с семьёй соскучился.

— Уже иду, — он опустил трубку, вышел.

За дверями узла связи стояла очередь — как в поликлинике, только лица не унылые, а измученные.

Кто-то, выйдя из кабины, улыбался — пусть вымученно, но хоть как-то.

Кто-то наоборот, шёл, уткнувшись глазами в пол, стиснув зубы после криков в трубке.

Данил сидел на ступеньке, ёрзал.

— Ну что? — спросил он, увидев Артёма. — Как там твой родительский комитет?

Артём устало улыбнулся.

— Мама меня чуть не убила по телефону. Отец решил подождать до возвращения. Егор выделил мне два лайка и одну подписку.

Он сел рядом.

— Твои?

— Ой… — Данил закатил глаза. — Мама сначала ревела, потом ругалась, потом опять ревела. Сказала, что если я ещё раз подпишусь на что-то «специальное», она меня выпишет из наследства, а квартиру отдаст коту.

Он фыркнул.

— Батя молчал почти всю дорогу, только в конце сказал: «Не геройствуй там. Герои обычно под памятниками лежат».

Он пожал плечами.

— Я ему доверяю. Он старый циник.

Он вдруг посерьёзнел.

— Слушай, Тём… они же там реально переживают. Я по голосу слышу. А мы им тут врали про «одну единственную операцию»…

— Ну а что им говорить? — вздохнул Артём. — Что нас ещё, как минимум, пару раз туда отправят?

Он тихо добавил:

— И пока это правда. Эта операция — первая и единственная. Остальное — тренировки.

Он смял фуражку в руках.

— Я им пообещал, что вернусь. Хочется хоть раз держать слово.

Время до отбоя потянулось странным.

Кто-то ещё шёл звонить.

Кто-то ждал, обсуждая чужие разговоры.

Илья, выйдя из кабины, плюхнулся на кровать и долго молчал, а потом вдруг сказал:

— У меня отец сказал: «Ты же сам подписывался. Чего теперь ноешь?» А я вроде и не ною. Просто…

Он развёл руками.

— Просто захотелось, чтобы хоть кто-то сказал, что я молодец.

— Скажи себе сам, — усмехнулся Пахом. — А мы тебе потом подмигнём, если будешь сильно выпендриваться.

Лукьянов, уложенный в медблок, потом рассказывал, что его мать орала в трубку так, что, казалось, пропитала связь слезами.

Он, конечно, сделал вид, что ему пофиг. Но ночью его койку всё равно тихо трясло.

Конец дня встретили, как обычно, «отбоем» и погашенным светом.

Казарма погрузилась в полутьму.

Где-то кто-то шептался, кто-то тихо смеялся, кто-то уже спал, уткнувшись носом в подушку.