Причуда американской конституционной системы заключается в том, что президентские выборы проходят по календарю, а не по кризису. По неловкому стечению обстоятельств, четырехгодичный американский политический ритуал выдвижения, кампании и выборов пришёлся на изобилующие кризисами отчаянные летние и осенние месяцы 1940 года. Судьба Британии висела на «тонкой ниточке», которую Черчилль назвал «импровизированной нитью», сотканной из хлипких самолетов и горстки доблестных, но зелёных пилотов. Как будто упорного изоляционизма и неопределенного исхода битвы за Британию было недостаточно, чтобы нарушить его расчеты в этот мучительный момент, Рузвельту также пришлось считаться с неизбежным сезоном выборов.
Когда Рузвельт решил добиваться третьего президентского срока, остается загадкой. Он держался более осторожно, чем обычно. Даже Элеонора не знала наверняка, каковы были его намерения и каким образом он их сформировал. Обычай предписывал ему отказаться от должности; ни один человек до него не осмеливался нарушить пример Джорджа Вашингтона, занимавшего этот пост в течение двух сроков. Когда наступил 1940 год, Рузвельт сделал все возможное, чтобы последовать традиции и удалиться в своё любимое поместье Гайд-парк. Там он активно руководил строительством Топ-коттеджа, уютного каменнодеревянного укрытия в отдалённом уголке обширной территории. Казалось, он уже рассчитывал занять своё место в истории, создав прецедент возведения в Гайд-парке первой в стране президентской библиотеки — хранилища документов его администрации и места, где он мог бы редактировать свои бумаги и, возможно, писать мемуары. Он стремился укрепить и своё финансовое будущее. В январе он подписал контракт с журналом Collier’s на выпуск серии статей после ухода с поста президента за гонорар в размере семидесяти пяти тысяч долларов в год — его президентской зарплаты. «Я не хочу баллотироваться», — признался он тогда Моргентау, но затем добавил: «Если только в период до съезда ситуация в Европе не станет очень, очень сильно хуже».[754]
Ситуация, конечно, становилась все хуже и хуже, и, хотя особенности мышления Рузвельта остаются неясными, европейский кризис, несомненно, послужил окончательным объяснением его окончательного решения попытаться разрушить традицию двух сроков. Европейская сцена влияла не только на мысли Рузвельта, но и на стратегию его политических противников. Если бы не крах Франции, Республиканская партия вполне могла бы выдвинуть в президенты одного из своих влиятельных сенаторских баронов, например Роберта Тафта из Огайо или Артура Ванденберга из Мичигана. Но оба этих сенатора Среднего Запада были непреклонными изоляционистами. Когда 24 июня, всего через два дня после капитуляции Франции, в Филадельфии был объявлен съезд республиканцев, делегаты не были настроены выдвигать кандидата, столь приходского, как Тафт, или столь изоляционистского, как Ванденберг, при всём их авторитете в Великой старой партии. Вместо этого, в результате одного из самых поразительных сюрпризов в истории американской президентской политики, не имеющего аналогов по своей невероятности со времен выдвижения демократами Горация Грили в 1872 году, республиканцы выбрали бывшего демократа и политического дилетанта Уэнделла Уилки.
Открытое лицо и уложенные в хвост волосы, бойкий, простодушный, сорокавосьмилетний Уиллки был захудалым и харизматичным хуситом, который преуспел в качестве корпоративного юриста и руководителя коммунальных служб, что позволило Гарольду Икесу охарактеризовать его как «простого босоногого юриста с Уолл-стрит». Возглавляя корпорацию Commonwealth and Southern, коммунальную холдинговую компанию с обширными интересами на Юге, Уилки вступил в дуэль с рузвельтовской TVA по вопросу о государственной энергетике. К концу 1930-х годов он стал ведущим представителем тех представителей деловых кругов, которые считали себя ущемленными «Новым курсом». Однако Уилки не был старомодным консерватором. Он дал своё благословение большинству социальных законов «Нового курса» и, как ни странно, воздержался от одобрения проповедей правых республиканцев о достоинствах безудержного laissez-faire. Вместо этого он осудил демократов за то, что они приобрели корыстный политический интерес в Депрессии и поэтому намеренно подавили потенциал частного предпринимательства, способствующий росту благосостояния и созданию рабочих мест. Это стало основой политического аргумента, который республиканцы будут выдвигать против демократов ещё не одно поколение, и аргумента, ознаменовавшего сейсмический сдвиг в американской политике, который произвел «Новый курс». Всего за несколько лет до этого сам Уиллки был зарегистрированным демократом. Бывший сенатор-республиканец от штата Индиана Джеймс Э. Уотсон, узнав, что бывший демократ Уилки стал кандидатом от его партии, разгневался: «Если бы шлюха покаялась и захотела присоединиться к церкви, я бы лично приветствовал её и провел к алтарю, чтобы она села на скамью. Но, клянусь Вечностью, я бы не попросил её возглавить хор в первый вечер».[755] Самое главное, Уилки был непоколебимым интернационалистом. Он публично критиковал нацистскую агрессию, красноречиво выступал за отмену эмбарго на поставки оружия и за помощь Великобритании. Именно по этим причинам он пришёлся по душе восточным, англофильским республиканцам, которые видели в Уилки инструмент, с помощью которого можно было сдержать грозное изоляционистское крыло их партии. При поддержке республиканцев-интернационалистов, таких как влиятельные и богатые издатели Генри Люс и Рой Говард, уже в 1939 году была создана организация «Уилки в президенты». На шестом голосовании в Филадельфии Уилки выиграл номинацию. В одном из типичных для президентской политики браков с дробовиком его кандидатом стал сенатор от штата Орегон Чарльз Макнери, который поддерживал проекты государственной энергетики так же горячо, как Уиллки их осуждал.
Загадочно воздерживаясь от каких-либо конкретных заявлений о своих намерениях, Рузвельт оставался в Белом доме, пока демократы готовились к своему июльскому съезду в Чикаго, сентиментальном месте первого выдвижения Рузвельта в 1932 году и, что более важно, в городе, находящемся под твёрдым кулаком мэра Эдварда Дж. На Келли можно было рассчитывать, что он заполнит галереи энтузиастами Рузвельта и поможет организовать якобы спонтанный всплеск голосования за Рузвельта. Рузвельт, подобно сфинксу, не сделал ни одного явного движения, чтобы добиться номинации, пока участники съезда съезжались в Чикаго. Его прецедентная кандидатура, выдвинутая на третий срок, должна была, по крайней мере, выглядеть как ответ на восторженные мольбы делегатов. На самом деле он уже был полон решимости получить номинацию. Однако делегаты грозились не справиться с возложенной на них ролью. Одна из газет заметила, что они взялись за дело выдвижения Рузвельта со всем рвением цепной банды. В самый ответственный момент, когда председательствующий зачитал заявление Рузвельта о том, что делегаты могут голосовать за кого угодно, Келли приказал начать демонстрацию в поддержку Рузвельта. Из громкоговорителей неизвестный голос прокричал «Мы хотим Рузвельта», и демонстранты, подражая ему, скандировали этот клич почти целый час. Тем временем репортер проследил за таинственным голосом до подвала зала съездов, где обнаружил суперинтенданта канализации мэра Келли, сидящего у микрофона в окружении усилительной аппаратуры и подробного сценария для стимулирования «спонтанного» зрелища на этаже выше.
Благодаря «голосу из канализации» шарада с «призывом» была хотя бы на время поддержана, и Рузвельт был выдвинут в первом же туре голосования. В качестве провокационного шага он назначил своим помощником министра сельского хозяйства Генри Уоллеса, бывшего прогрессивного республиканца, который впервые зарегистрировался как демократ только в 1936 году. Уоллес был непримиримым либеральным реформатором и непоколебимым «новым курсовиком» — качества, которые рекомендовали его Рузвельту. Но старые завсегдатаи Демократической партии с глубоким недоверием относились к Уоллесу как к отступнику-республиканцу и как к голубоглазому мистику, который символизировал все то, что они считали неприемлемым в безнадежно утопическом, манипулирующем рынком и порождающем бюрократию «Новом курсе». Когда Рузвельт объявил о выборе Уоллеса, в зале съезда в Чикаго раздались крики. Казалось, делегаты были на грани мятежа. Позже Рузвельт попытался успокоить консерваторов-демократов, назначив на пост министра торговли директора RFC Джесси Джонса, консервативного техасца. Но на данный момент только после того, как Рузвельт пригрозил отказаться от своей собственной номинации, если Уоллеса не будет в билете, и после примирительной речи Элеоноры Рузвельт, первой жены номинанта, когда-либо выступавшей на национальном политическом съезде, делегаты нехотя уступили. Их ворчливое согласие и скорое объявление о назначении Джонса стали ещё одним доказательством глубоких идеологических разногласий в Демократической партии.
