Пестель напомнил Алеше Наполеона, но всего лишь на одно мгновение. Да, если вглядеться, то не найти ни одной общей черты. Быть может, невысокий рост, квадратное лицо с зачесанными наперед висками, большая голова с лысеющим лбом создавали иллюзию сходства.

— Времени мало. Начнем. — Сел за круглый стол, сложил кисти рук, переплетя их короткими костлявыми пальцами с узлами на суставах, и сразу стал объяснять, что прибыл в Петербург, дабы предложить соединение обществ — Южного с Северным. Сейчас об этом ведутся дебаты, а результат трудно предугадать.

И начал постепенно раскрывать свою программу, систему будущего государства, образ управления, сеть административных и политических учреждений. Речь сухая, книжная, манера говорить — твердая и жесткая. Он сыпал цифрами, формулами, математическими выкладками, цитатами из политической экономии. Логика неопровержимая, беспощадная. И в этой-то безукоризненной власти логики заключалась неистощимая бездна очарования, равное всепокоряющей силе поэзии — вдохновенной поэзии, под стать Жуковскому, Пушкину...

Он познакомил собравшихся со своей теорией разделения земель, с планами уничтожения различия состояний, титлов, сословий и званий. Набросал схему упразднения в России раздробленности на племена и народности, говоря, что собирается призвать племена и народности для объединения под единым крылом великороссов.

Упрочение республики после свержения трона будет поручено «национальной директории». Временной. В составе — лица, известные всей России, каковы, например, адмиралы Мордвинов, Синявин, или Сперанский, или Раевский, или Ермолов. Сперанский — скорее других. Он нам ближе сейчас. Эти лица распределяют членов правлений, судебную часть, народную стражу, подготовят выборы в палату и прочее, многое, многое... Все записано, все приуготовлено.

Снег за окнами перестал и снова пошел. А Пестель продолжал говорить, не вставая. Речь его звучала порой как приказ, но приказ вдохновенный. Геометрия и формулы превращались в орнаментальный узор, точный и выверенный, словно мозаика. Теоремы воспринимались, как органная музыка. Кавалергарды были захвачены. Алексей понимал, что устоять против такой силы внушения невозможно.

Пестель раскрывал преимущества республиканского строя.

— Итак, полное равенство. Переход от совершенного рабства к совершенной свободе. Наибольшее благоденствие наибольшего числа людей — вот к чему стремится наш путь. Русские рабы ничего не имеют, они должны обрести все. Просвещение, благоденствие, законно-свободное управление. На всех парусах мы летим к революции. Ежели кто-нибудь пустит корабль на произвол волн и бурь, то сможет ли он при виде утеса, угрожающего гибелью, вдруг курс переменить и кормилом направить корабль в спокойную гавань? Можно ли стремление народов, нараставшее десятилетия, века, остановить несколькими зарядами пушек? Так пусть же будет республика! Она — неотвратима.

Ранее Алексею приходилось слушать Рылеева. Тот был убеждающ. Он помогал себе легкостью фразы, взлетами интонаций, широкими, быстрыми жестами. Его темперамент был всегда пылким, стремительным и всегда заражал вдохновением. Слушатель его просветлялся невольно, ибо сам оратор был светлым, как весеннее утро. Пестель, наоборот, весь как осенняя буря, как ветры, гудящие в натянутых парусах, как глухие отзвуки далеких землетрясений. Юные кавалергарды были в плену у него.

— Я вас спрашиваю, господа офицеры, согласны ли вы с положениями, раскрытыми перед вами? Согласны ли вы участвовать в обществе, которое ставит целью не монархическое управление, ограниченное конституцией, а управление революционное?

В ответ послышались горячие возгласы, высказывание единодушного одобрения.

— Но знайте, молодые друзья, каждый должен себя уготовить, чтобы — жер-тво-вать. Жертвовать кровью своей. И не только своей. Уготовить себя не щадить той крови, которую будет обществом повелено — повелено! — про-лить.

Мгновенное молчание. «Вот оно... вот оно... железное действо!» — пронеслось в сознании Алексея где-то вдали, как будто за горизонтом... Все сидели словно в гипнозе. Пестель поднялся. Он поднялся впервые. Подойдя к тяжелому шкафу, прислонился к нему. Стоял, заложив руки в карманы. И начал размеренно, твердо, ударяя каждое слово:

— Святейших особ августейшего дома — не будет!.. Неизбежна кро-ва-ва‑я жерт-ва... Она оправдается высокими целями священной революционной войны.

«Железное действо», — опять пронеслось в сознании Алексея. Но уже ближе, тут, рядом.

— Железное действо!.. — сказал Пестель, словно подслушав мысли Плещеева. — Так мой друг Лунин старинным словом назвал операцию. В истории народов бывают моменты, когда политический организм требует не временного и медленного лечения, а решительной операции. Требует революции, а не эволюции. Я знаю трусов — встречаются лекари, готовые из-за пустяковой оцарапки разом руку долой. Такие невежды — преступники и палачи. Однако есть мера и ме-ра. Антонов огонь иначе не пресечешь. Итак — железное действо.

Он замолчал. Была долгая тишина. Падал снег.

И вдруг — словно разбился хрустальный бокал — зазвенел мальчишеский голос.

— Я клянусь... — захлебываясь собственным звуком, сам не понимая, говорит ли он или играет на скрипке, заговорил Федик Вадковский.

Он клялся в верности братству, Тайному обществу, Южному обществу, клялся верой и правдой служить ему, выполнять все, что ему будет поручено. Его перебивали другие. Другие офицеры вскакивали с мест, опрокидывая стулья, и в прокуренной комнате стали наперебой звенеть юношеские голоса:

— Клянемся!.. Клянемся!.. Клянемся!..

У Алексея голова ходила кругом. Он не помнил себя. Он тоже шептал вместе с другими: «Клянусь». И ему казалось, что его клятва заглушает голоса всех остальных.

Потом настало протрезвление. Свистунов и Вадковский принесли с балкона корзину шампанского. Заструилось вино, зазвенели бокалы, перекликаясь с возгласами молодых офицеров. От вина они приходили в себя, обретали ясную холодность мысли.

— Ах, как жалею, что моего младшего брата, Саши, нет сейчас с нами! — шепнул Федя Алеше Плещееву, а тот сразу подумал о своем Алексанечке.

Были назначены два управителя нового петербургского ответвления Южного общества — Свистунов и Вадковский; всем предложено вступить в члены Южного общества, сговорились провести еще одно совещание с Пестелем до его отъезда на юг.

Расстегнув мундир, неторопливо потягивая из узкого бокала вино, Пестель, расположившись вольготно на кресле, вдруг улыбнулся, — странно было видеть улыбку на его до сих пор неподвижном лице. Глубоко сидящие в орбитах и чуть косящие глаза осветились мягким лучом. Он сказал, что пишет сейчас... не конституцию... нет... а как бы определить?.. некий документ, который хочет назвать: Русская Правда. Русская Правда, или Заповедная государственная грамота великого народа российского. Завет народу, какие права он получит, а правительству — какие обязанности на него возлагаются. Самодержавие уничтожается в корне, устанавливается правление рес-пуб-ли-кан-ское. В Русской Правде должно быть десять частей. Написано три.

Матвей Иванович Муравьев-Апостол еще раз напомнил, что нынешнее совещание и вступление тех, кто пожелает, в члены Южного общества должно остаться тайною от северных собратий; они, кстати сказать, заслуживают серьезных упреков в бездействии.

Знаменательной вехой в жизни Алексея Плещеева оказалась эта памятная встреча. Она придала глубину и осмысленность совершенно новому складу мышления. Стала руководящею нитью в лабиринте многих в прежнее время хаотических представлений. Ближайшими людьми для него стали теперь все тот же Федор Вадковский и Пьер Свистунов. Втроем они повели широкую деятельность, проводили большую работу по распространению взглядов Южного общества; очень многих перевели в свою веру. Количество членов их «ответвления» быстро росло.