Бороздин и Плещеев в первой партии заговорщиков идут вдоль Летнего сада, по берегу Лебяжьей канавки, к Михайловскому мосту, перекинутому через Мойку и ведущему в Третий летний сад. Спереди, немного левей, вырастает по мере их приближения ненавистная громада дворца. Поскорее бы миновать Марсово поле, через мост войти в Третий сад, под защиту деревьев! Тогда можно и переждать, пока подтянутся отстающие.
Большинство сильно на взводе. Падают часто. Всего человек шестьдесят. А сзади солдаты — батальон. Но все это — одна только колонна во главе с братьями Зубовыми. Вон они, братья, вдвоем идут впереди, Платон и Николай, под руку, чтобы не поскользнуться.
Пьера Долгорукого нету: он в другую, вторую партию назначен, ее возглавляет граф Пален. Эта партия должна выступить из казарм и позднее примкнуть. А сейчас их начальник граф Пален в штабе задерживается, отдает по городу последний приказ: должны быть немедленно арестованы — Обольянинов, генерал-прокурор; Котлубицкий, комендант нового дворца; Нарышкин и генерал Кологривов, шеф лейб-гвардии Гусарского полка. А то как бы они не вмешались и не погубили все дело. Аракчеева, слава богу, нет в Петербурге. В этой партии Палена заговорщиков около шестидесяти офицеров и двести солдат-преображенцев. Но солдаты ни в первой партии, ни во второй не знают — куда и зачем их ведут.
— Николенька, ты с гвардейцами разговаривал? Ведь нам предложено во время марша их подготовить.
— К черту. Я пробовал. Говорю им: надо царя заставить отречься. А они — ни бе, ни ме, будто русских слов не понимают. А тут еще скользянка такая... им говоришь, а сам вот-вот руками, ногами взмахнешь и растопыркой в снег носом брякнешься. И самому смешно, и тебя засмеют.
— Хоть церковь и близко, да ходить больно склизко, — сказал кто-то рядом хрипловатым, пьяным баском, — а кабак далеконько, да хожу потихоньку.
Это князь Яшвиль, грузин, любивший щеголять русскими поговорками. Он засмеялся, но чувствовалось, ему вовсе не было весело.
Наконец-то Марсово поле осталось позади. Перешли по Михайловскому мосту Мойку и немного углубились вперед, по аллее Третьего сада. Отсюда виден дворец — правый фасад, выходивший на диаметрально противоположную сторону от дома Вадковского.
— Александр! Смотри: в замке на втором этаже, а точней — в бельэтаже, как он называется, угол здания закруглен. На углу окно. Здесь — закругленная комната. Она разделяет покои царицы от спальни монарха. Чуть левей по фасаду, обращенному к Первому летнему саду и к протяженности Мойки, — апартаменты царицы. А правей по фасаду, обращенному к нам, то есть супротив Третьего летнего сада, вдоль рва водяного, недавно прорытого, — комнаты государя. Отсчитай два окна вправо, не считая закругляющегося на углу, — там спальня его.
— Слабенький свет, как будто сквозь тюлевые занавески сквозит. Иль это кажется?
— Нет. Так и есть. Ночничок. А еще правей два окна — императорский кабинет. Кабинет-библиотека. Далее — Белый зал. Мы там будем сегодня... через час.
— Да, обязаны быть! — У Александра екнуло сердце. — Гм... Отречение... А если он не согласится?
— «On ne fait pas d'omelette, sans casser des oeufs», как сказал за ужином граф Пален. — Да‑а... Не разбивши яиц, не приготовишь яичницы.
В Третьем летнем саду братья Зубовы, выступавшие спереди, остановились. Видимо, решили подождать отстававших. Луна заиграла веселыми искрами на бесчисленных, осыпанных бриллиантами орденах светлейшего князя Платона, бывшего фаворита. Он, прикидываясь, будто совершенно спокоен, лениво достал табакерку, понюхал... Прищурив глаза, закинул красивую голову, понюхал вторично и вытер нос легким тонким платком.
Николай, старший брат Зубова, огромный, плечистый, превосходящий всех ростом, следуя примеру Платона, тоже достал табакерку, массивную, с инкрустацией. На редкость злое лицо у него. Волка напоминает. Челюсть вперед выдвигается.
На луну медленно наползало темное облако. Траурной фатой покрывались деревья. Аллея, уходящая вперед, к Манежу и к Невскому, как бы указывала двумя параллельными стрелками путь в неизведанность. Но ров, налитый до краев не замерзшей за ночь водою, покрытый матовой плесенью, пока еще освещен. И тут Александр заметил около самого рва одиноко застывшую, худую, прямую, как свеча, фигуру военного. Он стоял спиною ко всем, опираясь на эфес палаша. Словно памятник на католическом кладбище. Статуя Командора в Дон-Жуане Моцарта.
— Кто это? — спросил он у Бороздина.
— Генерал Беннигсен, — почему-то шепотом ответил Николенька. — Недавно вызван графом Паленом из глухой лифляндской усадьбы, из ссылки. Взбешен многолетней опалой. Мстить приехал.
Потемки заволокли плотным туманом весь сад, ров, аллею, насупленную громадину замка. Тишина. Только позади, на мосту, раздавались шаги подходившего батальона преображенцев.
Над самою головой Александра послышался шорох — большая черная птица взлетела из старого гнезда и, словно призрак, понеслась направо, в глубину лесистого парка. И немедля таким же трепетанием крыльев, шероховатым, шушукающим, отозвалась еще одна птица и тоже безмолвно пронеслась над растерявшимися заговорщиками. Через мгновение встрепенулось множество галок, ворон или грачей — кто их тут, в темноте, разберет? — и вот уже сплошное хлопанье крыльев, и косматая, ворсистая шабарша, и... первое карканье! У‑у! какое пошло гоготание, грай, птичий хохот зловещий! испуганный и пугающий...
Отчаянное многоголосое шурканье, граянье охватило весь парк. Стаями поднимались черные птицы с насиженных гнезд и, поднятые одним всполошившимся вожаком, в паническом страхе помчались неизвестно куда... Такого несметного скопища воронья офицеры, солдаты не помнили даже после самых кровавых сражений, когда поле брани бывало сплошь завалено трупами, привлекавшими хищников.
Александр оторопел. Все вокруг пришли в замешательство еще больше, чем он. На лицах — робость, смущение. Некоторые офицеры треуголки снимали, крестились: «Ох, не к добру!»
Тогда, словно ничего и не произошло, подошел к заговорщикам Беннигсен.
— Отставшие подтянулись как будто? — негромко спросил непонятно кого. — Тогда тронемся дальше. Скоро час пополуночи.
«А этот не на волка, а скорее на борзую похож, — померещилось Александру, — такой же сухощавый, на тонких ногах, с острою мордой гончей ищейки».
Двинулись по аллее все так же впереди — по направлению к Манежу и Невскому. Предстоял длинный обход территории замка — вдоль по рву. Кое-кто намеренно отставал. Были даже такие, которые не скрываясь поворачивали обратно и уходили. Замок оставался налево, отодвигаясь все больше назад. Окно, в котором брезжил отсвет ночника, давно исчезло из виду. Позади — карканье возвращающегося воронья.
— Тебе не страшно, Николенька?
— Нет еще.
Темень усугублялась елями, пихтами, обступившими сплошной стеною аллею. Ров казался безмерной длины. Спереди кто-то засветил потайный фонарь, бросавший усеченный круг скупого света вниз, на обледеневшую землю. Переговаривались шепотом.
— А если... если... Павел не захочет... подписать отречение?.. — вдруг обратился Александр к Бороздину.
— Что ж... Вспомним, что полковник Бибиков у Талызина говорил... Ун-ич-то-же-ние. Уничтожение всей царской фамилии... ибо и с наследниками... будет не легче...
Острым углом ров резко сворачивал влево. Замедлили ход. Повернули. Новый Баженовский павильон остался, таким образом, справа. В середине южного рва, не доходя до подъемного моста, остановились. Сгрудились тесно. Был дан сигнал соблюдать полнейшую тишину. Только звякали шпоры. Сзади гвардейцы выстроились четкими колоннами по четыре человека в ряду.
Впереди конспираторов вдруг вырос худой, взбудораженный, дерзкий полковник гренадерского лейб-батальона Преображенского полка Аргамаков. Как плац-адъютант нового замка, он обязан немедленно доносить императору лично обо всех экстраординарных городских происшествиях, о пожарах, о наводнениях и потому имел свободный вход. Мгновенно подскочил к воротам, прикрывавшим доступ к подъемному мосту, и властно постучал. В темноте гулко-тревожно отозвался стук о железо.
