Ноты разложены. Заиграли трио, сочиненное гостем, Алябьевым, — Вариации на народные темы.
Матушка Плещеева Настасья Ивановна тоже не выдержала, незаметно исчезла — пошла успокоить строптивую невестку свою. Чем-то все это кончится?..
После краткой вступительной части зазвучала всем знакомая протяжная песня: «Ах, ты, по-о-о-ле мое, поле чи-и-и-сто-ое...» Сразу перед взорами слушателей раскинулись бескрайние просторы отечества. Сейчас на этих наших «чистых полях» громыхают французские пушки, свищут пули и ядра, а русские люди со славою разят неприятеля и гибнут в жестоких баталиях. Властная песня. Какой даровитый этот Алябьев! Сдержанный в разговорах, а вот в музыке рассказал, как он горячо предан отчизне.
«...Ты раз-до-о-олье мое‑е да широко-ое... — густо выпевал струнный бархатный голос виолончели, — да широ-о-ко-ое‑е...» Песня, богатая звуком, плыла, как стремнина Волги-реки, как парус под необъятным куполом синего-синего неба...
В гостиную тихонько Анюта вернулась.
Трио закончилось, и молодой композитор отвечал на рукоплескания сдержанными поклонами одной головы, стремясь всеми силами сохранить военную выправку. Его окружили черномазые мальчики. Матушка Настасья Ивановна из-за портьеры отозвала Александра.
— Пока Анюта будет свою арию исполнять, я тебе объясню. Моя belle-soeur оскорблена. Считает, что Жуковский слово нарушил — ведь после неудачного своего сватовства он дал ей обещание молчать о любви к бедной Машеньке...
— Значит, тетушка вообразила, что наша песня Пловец — открытое признание в любви?.. Но ведь романс обращен не только к избраннице сердца Базиля, а разом к трем неземным существам. Вы заметили, там воспеваются три, три «ангела небес».
— Не шуми, Александр, Анюта поет. Ах, боже мой, ты же знаешь упрямство невестки моей. Разве можно ее убедить?
Из гостиной доносилось сильное, ровное меццо-сопрано Анны Ивановны, и Плещеев, продолжая беседовать с матушкой, любовался, прислушиваясь, — до чего окреп и выровнялся голос жены за последние годы!
— Одним словом, belle-soeur вне себя, — продолжала Настасья Ивановна. Теперь придется Жуковскому из ее поместья в Муратове выехать, искать другое пристанище.
— Неужели?.. До чего его жалко, maman! Семь лет, как он любит милую Машеньку.
— А как он к флигелю привык своему! Сам его строил...
— Теперь он, разумеется, у нас поселится. Но Машенька!..
— Belle-soeur вещи свои собирает, хочет немедленно уезжать.
— Как, без обеда?
— Я наспех в ее комнату горячий завтрак велела подать, и в экипаж им готовят провизию. Торопится засветло обернуться в Муратово, а пути как-никак сорок верст. Дорожную охрану ее надо усилить. Крестьяне везде непокорность оказывают. Беспокоицы всюду. Отправь еще двух-трех верховых.
В гостиной рукоплескали Анне Ивановне. Слышались возгласы: «Нину! Нину!» — требовали исполнения каватины из прославленной партии в опере Нина, или От любви с ума сошедшая. Она пела ее на протяжении нескольких лет с крепостными оркестрами и дома, в Черни́, и у соседних помещиков. Поэтому Анну Ивановну многие Ниною называют. Эту оперу давно уже перевел на русский язык для шереметевского театра незабвенной памяти Львов. Она стала излюбленной в домашних театрах.
Торопясь к разобиженной родственнице, Плещеев, пока ария Нины еще не началась, промчался через гостиную. Однако в самых дверях столкнулся с новоприбывшим гостем — под мышкой тот зажимал огромную кипу газет. Бывший учитель, наставник Маши и Саши Протасовых, Иван Никифорович Гринев только что прискакал из Орла с поздравлением имениннице. Но сейчас позабыл и о поздравлениях и об элементарных правилах вежливости, не поздоровался и с отчаяньем возвестил:
— На дорогу Смоленска французы вступили!
— Смоленска?! Ужас какой! А наши?.. Что же наши-то?.. все отступают?
Плещеев, забыв сразу о тетушке, завладел новенькой Северной почтой и громко начал читать:
— Июля 24-го командующий второй армией князь Багратион, прислал с курьером донесение, что Могилев неприятелем уже занят...
— Могилев?! — громко ахнула Анна Ивановна. — Там, поблизости от Чечерска, наша тетушка Анна Родионовна проживает. Успела ль бежать?.. Она ведь ногами недужит.
Плещеев продолжал с волнением читать:
— Авангард генерал-лейтенанта Раевского, прикрывая движение армии, разбил передовые войска маршала Даву. Однако при деревне Салтановка двукратный приступ его был безуспешен. Французские батареи обдавали нас огнем. Тогда Раевский, желая ободрить солдат, взял за руки двух своих сыновей, вышел перед колонной и зашагал по мосту, поливаемому шрапнелью врагов. «Вперед, ребята, за мной! — крикнул он. — Я и дети мои откроем вам путь!» И солдаты наши тогда все как один побежали на мост. И так батарея Даву была опрокинута...
— Батюшка! — с таким же волнением перебил Плещеева второй его сын, Алексанечка. — Сколько лет двум этим Раевским, мальчикам то есть?
— Гм... почему тебя этот вопрос столь зацепляет?.. Ну... старшему сыну Раевского, вероятно, семнадцать уже.
— А младшему, младшему?
— Н-не знаю.
— Младшему лет десять-одиннадцать, — ответил Алябьев.
— Parbleu! — невольно вырвалось у Лёлика, как дома называли старшего сына Алешу. Однако, увидев осуждающий взгляд Анны Ивановны, он тотчас осекся.
Но Алексаня, черный жучок, продолжал, моргая глазами:
— Мне, батюшка, десять... тоже десять... почти. А Лёлику скоро цельных четырнадцать.
— Положим, не четырнадцать, а только двенадцать... Так. Ну?.. Дальше что?..
— А дальше?.. д-нет, ничего.
— Все ясно. Вы, значит, хотите, чтобы я вас тоже за руки взял и отвел бы сейчас не по мосту, а в классную комнату для сражения с месье Визаром, как представителем французской национальности? Что ж, таким образом ваш арьергард познакомится с барабанною дробью и с армейским ремнем...
Старший, Алеша, хотел было возразить. Однако Плещеев молча посмотрел на него своими выразительными черными, как уголь, глазами... Мальчики поняли и присмирели: с дисциплиною они были знакомы.
Ах, боже ты мой!.. к тетушке надо идти. Но разве можно оторваться от петербургской газеты?
Из-за портьеры неслышно появился дворецкий, Тимофей Федорович, и, отозвав незаметно хозяина, сообщил, что Катерина Афанасьевна с дочерьми уже отбывают, в коляску садятся.
Плещеев ринулся через главный подъезд во внутренний двор, расцеловал сухонькие ручки сдержанно-сумрачной тетушки. Заметил, что глазки Машеньки, прелестной дочурки ее, были заплаканы. Лошади тронулись. Модные белые шляпки с выступающими вперед большими полями, мягко загибающимися вкруг лиц наподобие зонтиков-козырьков, долго мелькали еще меж стволов и зелени парка. Фаэтон скрылся за поворотом.
— Тимофей! — спросил Плещеев своего мажордома. — Не видел, куда Василий Андреевич Жуковский прошел?
— На озере, у причала, сидят. Видно, стихи сочиняют.
Стремительно войдя с веселым, беззаботным видом в гостиную, Плещеев попросил дорогих приглашенных прогуляться по саду и там, в старом парке, у озера, по древнерусскому исконному обычаю перед обедом чуточку закусить. Чтобы аппетит разыгрался. Затем, как истый вельможа, склонился перед супругой в церемонном, принятом при Екатерине поклоне, подал ей руку и повел через стеклянную галерею на лужайку, залитую солнцем. Променадную музыку играли крепостные, все как один в белых косоворотках и босоногие — по старинной традиции дома.
Пара за парой, размеренным полонезом потянулась цепочка гостей к аллее юных березок. Когда же, впрочем, выросли эти березки?.. Вчера здесь не было ни единой!.. Лишь только Анна Ивановна к ним приближалась, они наклонялись перед ней низко-пренизко, как бы здороваясь. Между стволами повсюду тянулись гирлянды цветов и на них — вензеля: буква французская «N», означавшая «Нина», а вокруг нее овал из анютиных глазок, — все знали, что Плещеев называл жену то Ниною, то Анютой.
