Вадковский и Алексей пристально следили за сборами, причем Федик заметил, что один из портфелей Никита таскал всюду с собою. Значит, в нем хранились какие-то сугубо секретные документы. Что это?.. Зеленая книга? устав нового общества? списки новоизбранных членов? черновики конституций?..

Накануне отъезда Пушкин Лунина упросил оставить на память прядь его черных волос и торжественно дал честное слово сохранять этот локон до конца своей жизни.

Время свое Пушкин продолжал проводить крайне неровно: то целыми днями сидел запершись, то торчал ежедневно в театре, то пропадал по ночам в беседах с Катениным, иногда с Чаадаевым, проживавшим в гостинице Демута.

Двадцать шестое марта, пятница страстной недели, было ознаменовано окончанием поэмы «Руслан и Людмила», над которой Пушкин трудился три года. Он читал последнюю песнь в Коломне, в квартире Плещеевых.

В кабинете Жуковского весь вечер звенел, звенел певучий, чарующий голос. Заканчивал Пушкин поэму стихами, которыми начинал первую песнь:

В кабинете молчали. Жуковский подошел к бюро, порылся в одном из бесчисленных ящиков, достал свой портрет, где был изображен юным, вдумчивым, грустным, надписал что-то на нем и передал Пушкину. Тот прочел, вспыхнул и бросился в объятья Жуковского.

Портрет лежал на диване. Алексей прочитал:

Поздно вечером, когда расходились, вся Коломна спала.

Весна двадцатого года выдалась на редкость дружною и напористою. Тепло наступило внезапно.

В пасхальные дни вечерами в Коломне в открытые окна врывались хоры кружевниц, выходивших на улицу погулять. Любимым уголком у них был садик близ великолепного Николы Морского. К ним присоединялись юношеские голоса мастеровых с гитарами, мандолинами. Пройдет компания мимо, и опять тишина. Но ведь и тишину можно слушать, как музыку. Она плывет издали, со стороны закатного неба, а с наступлением сумерек становится вязкой, мягкой и пышной — густеет...

Александр Алексеевич часами мог слушать подобную тишину. Следил, как в этой безгласности лепится музыка, и в воображении вдруг она превращается в статуи, в изваяния из паросского мрамора, воздвигаются храмы, звучащие чудесной поэзией, те, которые видятся слухом, подобно стихам непревзойденного Пушкина. И только воспоминание о драме, разыгрывающейся напротив, в полуподвальном этаже за решетками, нарушало душевный покой. Вероятно, все эти песни слушают сейчас и Софьюшка и Сергей. По слухам, обручение с Мантейфелем уже состоялось...

— Лед идет! Лед идет! — кричал радостно Пушкин, широко шагая по набережной около Летнего сада, размахивая своим боливаром. И снова ветер развевал его курчавые волосы, играл полами плаща.

— Лед идет! Лед идет на Неве! — повторял он вечером, на балетном спектакле, в креслах, в фойе, окруженный молодыми повесами. — Теперь самое безопасное время! — А когда его спрашивали, что он имеет в виду, то отвечал, что можно-де не опасаться заключения в Петропавловку: все переправы на остров нарушены.

Алексей одергивал его. Да разве Пушкина остановишь?

А меж тем при встрече с Плещеевым Карамзин говорил, что над поэтом реет если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное. Министр внутренних дел Кочубей ему конфиденциально рассказывал, что Аракчеев крайне разгневан эпиграммами Пушкина и что на имя монарха получено несколько писем с предложением мер, необходимых для прекращения вольного революционного духа в стране и для обуздания молодых якобинцев. Пушкин называется первым. Кочубей вынужден о письмах доложить государю.

Как-то после спектакля Алеша провожал Пушкина до дому и зашел к нему на мгновение, взять для батюшки последний номер журнала Revue... Их встретил перепуганный дядька поэта Никита и сообщил, что днем, когда никого не было дома, приходил некий развихляй беспардонный, посидел, подождал, просил дать на дом какие-нибудь сочинения Пушкина почитать, обещал завтра вернуть, предлагая за это пятьдесят целковых серебром, но Никита кое-как его все-таки выпроводил. Дело не шуточное.

— В огонь! — вскрикнул, мгновенно встревожившись, Пушкин. — Все в огонь!

Алеша его останавливал, предлагал взять к себе на дом то, что наиболее опасно и ценно, обещая сохранить в потаенном подполье, но Пушкин безжалостно рвал и бросал в печь бумаги, тетради, альбомы, связки писем — пачку за пачкой. Да, дело не шуточное. Лёлик с горечью смотрел на полыхавшее пламя.

Сговорились завтра к вечеру встретиться, чтобы пойти к полковнику Федору Глинке, год назад определенному адъютантом к петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу. Алексей подозревал, что Глинка принадлежит к членам Тайного общества. Читал его Письма русского офицера и высоко уважал как поэта.

Пушкин был озабочен.

Они встретили Глинку на Театральной. Выслушав юношу, Федор Николаевич помрачнел. Сразу же со всею безапелляционностью почти приказал Пушкину самому идти немедленно к губернатору, ни в чем не запираться, быть искренним, чистосердечным. Только подобною манерою поведения можно подкупить прямую натуру старого воина. Пушкин ушел, серьезный, решительный.

Оставшись один, Алеша задумался. Что же делать? Обратиться за помощью к Карамзину?.. Поздно уже, в Царское Село надо ехать с утра. Проходя по Мойке, мимо гостиницы Демута, Алеша увидал со спины щегольскую фигуру какого-то лейб-гусара, возвращавшегося, притом, видимо, очень усталым, домой. По совершенно особой осанке узнал Чаадаева. Хотя он с ним и не был знаком, решил одним махом просить его о содействии. Поколебавшись, вошел следом в гостиницу. Около номера еще двадцать минут переждав, перемогая себя, постучал.

Чаадаев был уже в меховом архалуке и туфлях. Виду не показал, что удивлен посещением незнакомца. Слушал с усталым, холодным, непроницаемым взглядом, лишь чуточку поигрывая тонкими пальцами на локотнике своего кресла. Мраморный череп поблескивал при свете свечи. Потом, ни слова не говоря, дернул сонетку и кратко приказал слуге: «Седлать!»

Через десять минут он уже мчался по Царскосельской дороге.

Утром Карамзин приехал в столицу.

Пушкин, оказывается, побывал на приеме у Милорадовича, признался, что все свои сочинения сжег. Однако, ссылаясь на свою безотказную память, предложил представить все, что написано им против правительства, пусть ему только дадут перо и чернила. «C'est chevaleresque»[46], дьявол вас побери!» — воскликнул губернатор. Весь день поэт сидел за столом, исписал толстую тетрадь, утаил только эпиграммы на Аракчеева, сказал, будто они не его. Милорадович хохотал, читая сатиры. И тотчас объявил от имени государя прощение. Пушкин ушел победителем.

Однако рано было еще ликовать. Назавтра Милорадович от царя получил нагоняй — поэту была уже уготовлена ссылка в Соловецкий монастырь.

Все в литературных кругах заволновалось. Чаадаев продолжал хлопотать через Васильчикова, Жуковский, Тургенев — через Марию Федоровну, Греч ездил к Оленину, Энгельгардт, директор лицея, добился аудиенции у государя.

Александр Первый был неумолим.

— Пушкин заслужил Сибири. Он наводнил всю Россию возмутительными стихами; все офицеры читают их наизусть. В Сибирь! только в Сибирь.

Выручил Карамзин. Ему посчастливилось разрядить гнев самодержца. Монарх смягчил ссылку в Соловки или в Сибирь — поэту было дозволено ехать на юг, в Екатеринославскую область, в распоряжение главного попечителя южного края. Даже служба за ним сохранялась, и прогонные были пожалованы.