День получения этих вестей был воспринят Плещеевым как выдающийся праздник. Праздник вдвойне: победа русского народа — и причастность его, Плещеева, к этой победе.

С того дня начался новый, знаменательный период в жизни его: период зрелого творчества, спокойной убежденности в том, что он все-таки способен когда-нибудь создать нечто воистину ценное.

В семействе Плещеевых не на шутку стали тревожиться участью друга-поэта. В декабре прекратились все вести. А повсюду распространялась молва, что ополчение расформировано. Значит, он должен вернуться. Наконец дошли смутные слухи: поэт, добравшись до Вильны, слег в жестоком приступе лихорадки. Долгое время будто находился даже в безвыходном положении: Яков, его растяпа слуга, запропастился куда-то со всем его багажом, и Жуковский перебивался без денег и без лекарств. Об этом узнали друзья в Петербурге, и Александр Иванович Тургенев послал ему срочно курьера с деньгами, теплыми вещами и медикаментами. Плещеев тоже отправил немедленно в Вильну карету на полозьях, чтобы привезти больного друга домой. Но время шло — и никакого ответа. Пришлось курьера посылать.

А тут еще пришло горестное письмо из Петербурга, от Васи Плавильщикова, который сообщил о кончине старшего брата — актера, Петра Алексеевича. Уже больным он выехал из Москвы — за несколько часов до появления в городе неприятеля! — и вместе с многочисленной семьей направился по Петербургскому тракту. Дороги были запружены. Проехал Тверь, и пришлось свернуть по проселкам на Бежецк. Из-за тряски он еще более того разболелся и принужден был обосноваться на время в деревушке Ханенове. Скоро кончились деньги, были проданы немногие вещи, и если бы Вася не прискакал к нему из Петербурга, семья могла бы от голоду умереть.

Скончался Петр Алексеевич 18 октября в мучительной тоске от несчастий отечества; похоронен тихо, бесшумно на старом, заброшенном сельском погосте. Так завершил свой славный, полный триумфов сценический путь выдающийся актер рубежа двух столетий, драматург и ученый, действительный член Общества любителей российской словесности.

Плавильщиков был первым и пока единственным из русских артистов, кто умел сочетать блистательное театральное мастерство с углубленной, серьезной, подлинно научной работой. До последних лет продолжал неутомимо работать. Изучал античный театр, а его Ответ на предложенные три вопроса касательно трагедии обсуждался публично; Рассуждение о зрелищах древней Греции опубликовано в печатных Трудах... этого Общества...

Плещеев был угнетен известием о кончине Плавильщикова. Последние годы во время наездов в Москву он с ним часто общался, видел его во многих, самых разнообразных ролях — Лира, Эдипа, в Школе злословия, Дидоне, Магомете, Безбожном, всегда поражался умению «от высокого тона, пылких страстей и тонких умствований переходить, — как он сам говорил, — в чувства обыкновенных людей, уменью говорить языком простодушия». Зрители не зря его называли «защитником простоты и естественности на сцене». А его изречения и афоризмы: «Музыка и словесность суть две сестры родные», ибо «человек родится поэтом, лицедеем и музыкантом», «Музыка и поэзия многого лишились, когда стали разлучены» — прочно закрепились в отечественной литературе.

Теперь Вася Плавильщиков хочет издать в пяти томах собрание его сочинений. Увы, лекции по истории словесности и риторике погибли в пожаре Москвы.

И еще об одном актере, старом знакомце Плещеева, писал Вася Плавильщиков. 30 августа, когда неприятель приближался к Москве, восьмидесятилетний Дмитревский, давным-давно ушедший в отставку, вновь выступил на театре, в драме Всеобщее ополчение, играя роль старого унтера. Так был он слаб, что пришлось поддерживать его под руки партнерам-артистам. Однако всеобщий восторг, вызванный его исполнением, был настолько велик, что зал гремел от бесконечных оваций. Зрители вызывали актера: не «Дмитревский!..», а «господин Дмитревский!»

Шумный успех и подъем патриотических чувств вызвало также появление на Петербургском театре бежавшей от французов знаменитой москвички Лизаньки Сандуновой. Она исполнила свою коронную роль в пьесе Алексея Малиновского Старинные святки и потрясла слушателей проникновенным исполнением народных песен и феноменальной широтой голосового диапазона, сохранившегося, несмотря на возраст.

Ах, как все это перебудоражило Александра Алексеевича!

Во всей России из партизан возвращались на время отпущенные крепостные. Несколько человек прибыло в Чернь. После того, как в летучих отрядах довелось им глотнуть дыхания волюшки вольной, невесело показалось очутиться опять в состоянии подневольных, хотя в поместьях Плещеевых им и вольготно жилось.

Алеше вспоминались гневные слова раненого офицера, спасенного из пожара Вдовьего дома, Алексея Петровича, бередили его разговоры с доктором Фором. Все эти новые мысли отравляли Алеше радости жизни. Делился он мыслями с Алексанечкой, и тот начинал моргать своими черными глазками, приходя в такое расстройство, что Лёлик даже пугался: черномазый братец его был очень чувствительным.

Сергей, приставленный к библиотеке, навел образцовый порядок в завалях, книжных и нотных, составил несколько каталогов, а в свободное время запоем читал. Плещеев разговаривал с ним по-латыни, приспособил его заниматься латинским и греческим языками с сыновьями. Эти уроки проходили оживленно и весело, мальчики скоро приучились говорить на мертвых языках. Но Сергей начал задумываться. Ему хотелось окончить прерванное образование в Греко-латинской академии. Он ведь, в сущности, был подневольным, чужим крепостным, отправленным на учение. И Анна Ивановна забеспокоилась: Плещеевым грозили серьезные неприятности, — если дело дойдет до начальства, то их легко обвинят в укрывательстве беглого крепостного. Посовещавшись, решили отправить Сергея обратно в Москву, вернуть его в Академию Чудова монастыря, где, по слухам, уже возобновилось учение. Как Алеше ни грустно было расставаться с Сергеем, верным товарищем по пережитому в горящей Москве, час разлуки все-таки наступил.

Латынью пришлось Александру Алексеевичу с сыновьями самому заниматься. Слава богу, о месье Визаре теперь не было ни слуху ни духу; Авдотья Петровна Киреевская сумела его куда-то подальше спровадить. И основным руководителем в ежедневном учении стал доктор Фор. Он систематизировал эпизодические занятия мальчиков с приезжими учителями, вел беседы, постоянно нарушая родительский запрет не касаться животрепещущих политических и государственных тем. Порою доктор Фор был неосторожен, задевая интересы высших кругов. Мальчики слушали доктора Фора, но сохраняли все это в тайне от старших.

В январе Жуковский нашелся. Он оказался в Белёве. Поселился в своем старом собственном домике под присмотром Максима, крепостного слуги. Однако был все еще болен. Плещеев тотчас поехал к нему и нашел лежащим в постели, немыслимо похудевшим, осунувшимся — кожа да кости.

— Тринадцать дней в лихорадке все же сказались, — говорил он, словно оправдываясь. — Отпуск взять заставила слабость. Ну как я мог таким следовать за главной квартирою? Хотя меня усиленно уговаривали остаться при штабе. Дали чин штабс-капитана. Обещали Анну на шею, просили только с месяц еще продержаться. Бог с ней, с этою Анной!.. Я предпочел возвращение. Записался-то я под знамена не ради награды. В то время всякий русский обязан был надеть военный мундир. Но увы! Судьба велела мне видеть войну во всех ее безысходных кошмарах. До Вильны я добирался — поверишь ли мне? — по горам вражеских трупов.

— Да, конечно, милый Базиль, война противна натуре твоей.

— Ты меня утешаешь. Мнение друга для меня — это закон. Друг — наша совесть. Друг для нас «второе провиденье» — так я писал, коли помнишь, в нашем Певце... А как твоя музыка? Положил ли еще что-нибудь на нотные завывания?

— Ужасные дьявольности воспеты мною по балладе твоей, в которой старушка ехала на черном коне и кто-то сидел позади.