Хотя здесь тоже не весело. Вся Орловщина объята тревогой: близость фронта, склонность Кутузова к непрестанному отступлению сказывались на состоянии духа обитателей и Черни́ и Муратова.
Сейчас Яков, служитель Жуковского, в людской дожидается писем. Завтра из Муратова в Калугу теплые вещи везет, и Анна Ивановна гостинцы готовит. Ох, этот Яков, вислоухая рохля... Не растерял бы половину добра по пути! Будь вместо него Тимофей, тот бы...
И вдруг опять подступило остро щемящее опасение за судьбу старшего сына; оно усугублялось еще необходимостью скрывать свой страх от Анны Ивановны, и без того потерявшей сон, аппетит, похудевшей, даже постаревшей за последнее время.
На сердце закипела слепая досада, ярый гнев на Тимошку, — идовень! Сам небось в авантюрах военных погряз. Знаем его. И Лёлик... аферами из рыцарских иллюзорных романов до сих пор не насытился. Дурак дураком, а пора поумнеть. Ох, и ждет их обоих вздрючка, дай только вернуться... Если вернутся... Выпорю. Вы-по-рю!
Тут еще слухи доходят, что армия готовится чуть ли не к мятежу из-за бездействия главнокомандующего. Барклай де Толли не желает быть под командой Кутузова и, как говорят, подал в отставку; Беннигсен, наоборот, сам домогается назначения на должность командующего армией. А Кутузов с полным равнодушием взирает на все. Окопался около Тарутина лагерем, уклоняется от всякого боя... Вот подымется Наполеон всем своим войском, подомнет под себя Тарутинский лагерь да двинет рать к южным, хлебным местам — так ни от Черни́, ни от Знаменского, ни от Муратова пушинки и той не останется... Не подняться ли всею семьей да перебраться на юг?..
А Лёлик?! Вдруг он вернется и вместо Черни́ увидит развалины?..
Так в непрестанной тревоге шли дни и недели.
Но как-то раз под вечер странное зрелище ошеломило обитателей села и усадьбы. Еще издали зазвенели какие-то убогие бубенцы... К барскому дому подъезжала телега. Тощей лошадкою правил громоздкий, бородатый монах в клобуке и даже с мафорием; на полке, свесив ноги, сидели два инока в высоких скуфейках. Самый маленький соскочил и, задрав полы дрянной, драной рясёнки, серой от пыли, побежал к террасе, навстречу Плещееву. Тот не верил глазам — это же Лёлик!.. Ну просто гора с плеч свалилась. Боже ты мой! Счастье какое!
— Но это что еще за маскарад?.. Откуда у тебя такая хламида?
— В Чудовом монастыре раздобыли.
— Час от часу не легче. Мощи нашего предка митрополита Але́ксия ограбил?
— Нет, достали честным путем.
Хотя Плещеев был несказанно рад, счастлив, ну просто ликовал оттого, что видит сына живым и даже здоровым, он старался все-таки показать себя строгим, рассерженным — за своевольство! Начались объяснения. Лёлик вкратце кое-что рассказал. Монастырские рясы надели, чтобы обезопасить себя в дороге от нападений и посягательств на лошадь. Тот, длинноногий — всамделишный бывший послушник, воспитанник Греко-латинской академии в Чудовом. А брюхатый — вольноотпущенный Памфалон, пекарь, послан Тимофеем ради надзора. А где Тимофей?.. В Москве остался, в горячке.
Тогда Плещеев в негодовании накинулся на Алешу: как он посмел бросить верного слугу, да к тому же больным? Одного? Где его нравственные обязательства к человеку? и к другу? да разве ему не известно, что Тимошка — золото, не человек?.. А как он предан семейству Плещеевых и как его в доме боготворят?.. Завтра Лёлик вернется обратно в Москву, под конвоем, конечно, — чтобы свою вину непростительную искупить и Тимофея Федоровича домой в целости привезти.
Гнев родителя смягчился лишь после сообщения о том, что армия Наполеона бежала, вся целиком. Москва освобождена. Эта весть была величайшею радостью. В усадьбе началось ликование.
Путников немедленно отправили в баню. Облачили в «человеческую» одежду — даже длинноногого послушника. Алеша стал просить Анну Ивановну перед батюшкой замолвить словечко, взять его спутников во временное услужение в обширном хозяйстве.
А потом... потом начались подробные рассказы о пережитом.
Лёлик уже ничего не скрывал. Многие его приключения мирным обитателям провинции казались сказочными, фантастическими, выдуманными. «Ты не врешь?» — «Нет». — «Ей-богу?» — «Сергей, подтверди!» — «В тартарары мне провалиться». Плещеев заметил в сыне громадную перемену, окрепшую душевную стойкость, рано созревшее мужество.
Постепенно жизнь вошла в свою колею. Конечно, в той степени, как позволяла война. Памфалон был определен на жалованье в пекарню и пленял всех калашниц, саечниц, булочниц, кондитерш и печных дел комендантш элегантностью обхождения и мастерством рукомесла. Сережа все более располагал Александра Алексеевича знаниями латинского и греческого языка — неужели в монастыре так досконально проходятся дисциплины? — и было решено, что по возвращении из Тагина остальных «плещенят» Сергей начнет с ними занятия.
А сейчас Лёлика засадили за уроки под надзором доктора Фора. И они скоро сдружились. Фор начал возить с собой Алешу в усадьбы, куда его приглашали с визитациями помещики больные и мнимо больные. А доктору Фору с его проницательным глазом все было вокруг любопытно, — уж так не похоже на то, что он видел во Франции. Крепостная система — oh, mon dieu, mon grand dieu, mon juste dieu![4] — ведь это же средневековое рабство!.. А как господа обращаются с крепостными? — жестокость!.. Притом помещики большею частью тупые, нет у них никаких интересов, сами неряхи, жрут, пьют, развлекаются пошло и грубо, как дикари. Не стесняясь присутствием Фора и Лёлика, приказывали сечь плетьми на конюшне своих крепостных.
Разумеется, выводами доктор делился с юным приятелем, хотя батюшкой было серьезно предупреждено, чтобы Фор ни о каких острых вопросах, касающихся неполадок России и ее управления, с детьми не беседовал. Но доктору не терпелось... притом мальчик с таким упоенным вниманием его слушал всегда!..
Вечерами доктор писал... О-о, стоит лишь вернуться во Францию — и скромный врач из Бордо выпустит гневное, обличительное сочинение о войне, о России, о русских, о крепостниках и назовет его Рабство в Европе.
В обществе Фор вел себя сдержанно, любил и ценил добрую шутку и шалости, с азартом играл на биллиарде, плохо притом, а в шахматы еще того хуже. В общем, он вносил оживление в смутные будни провинциального бытия, и вечера под уютным абажуром отвлекали от мрачных раздумий о военных событиях.
Двух других плененных французов, по настойчивому пожеланию губернатора, пришлось приютить Катерине Афанасьевне в ее поместье Муратове. Время было военное, и присутствие в доме мужчин вроде как успокаивало. Старший из них, генерал Бонами, получил двенадцать штыковых ран под Бородином. Любопытно, что в полевой лазарет отвозил его князь Петр Андреевич Вяземский. Генерал Бонами ненавидел Наполеона и в гостиных Муратова вечно спорил с камрадом по плену, убежденным бонапартистом, молодым бароном де Мену. Их споры окрыляли Плещеева, предоставляли ему богатейшую пищу для импровизаций и всевозможных фантастических выдумок в Муратове, в обществе тетушки и племянниц...
А дома Плещеев спасался, отдыхая душою в музыкальных импровизациях.
* * *
— Александр, Лёлик, пройдите-ка на террасу, взгляните, как зе́ркально небо зазве́здилось!..
В самом деле, кристально-чистая небесная твердь, бросая на землю холод и перламутровые переливы, дрожала морем мерцавших драгоценных камней.
— До чего пронзительна эта сверкающая высота! — говорила Анна Ивановна. — Завтра — двенадцатое октября, день святого Андроника. Значит, девки будут по звездам гадать о погоде и об урожае.
— Волшебство! Гаданье, звездочеты и знахари... ворожба, грезы и волхвование...
— Волхвы со звездою путешествуют, ее светом прикованные...
