Незаметно доехали до Карачева. Как-никак верст шестьдесят уже отмахали.

В селах древняя пушка вызывала у населения приступы дикого любопытства. Толпы бежали за ней, мальчишки свистели и улюлюкали. В заднее окошко дормеза можно было увидеть и пушку и зевак.

Но что там такое?.. Кто это на лафете пристроился, рядом с заслуженным бомбардиром Феогностом Зосимовым? Мальчонка какой-то. Из деревенских?.. Ногами болтает. Чернявый. Стой‑й!.. Сто-ой‑й!!! Плещеев выскочил из кареты, подбежал к своей пушке. Ну да, так и следовало ожидать. Алексанечка! самый послушный! самый покладистый!

Александр Алексеевич в гневе набросился на Феогноста, но тот был искренне удивлен. Ясно: ветхий солдат сам пал жертвой мистификации. Оказывается, Алексанечка догнал кортеж на крутом подъеме, при замедлении, объяснил Феогносту, что, дескать, опоздал перед отъездом сесть в колымагу и теперь боится гнева родительского. Поэтому и просит его на пушке довезти до первой длительной остановки.

Плещеев метал громы и молнии. Как теперь быть? Всем возвращаться обратно?.. Нелепость. Отправить в наказание Алексанечку одного на встречной подводе?.. Беспокойством за него вся поездка будет испорчена. Отрядить его с верховым? Вдвоем на седле не уместятся. Алексанечке все-таки девять. Значит, двух лошадей и одного верхового лишаться. Тимофея тоже не хочется отпускать. Не-ет! Лучше доехать до Брянска, там найти какого-нибудь знакомого дворянина и препоручить ему этого чумазлайку немытого. Ишь как пропылился! Только глазенки сверкают. Весь дормез теперь перепачкает.

— Тимофей! Выколоти пыль из этого остолопа. Да и дурь. И проследи, чтобы в первой луже умылся. Сам, сам пусть умывается. Но как следует!.. Ну и срамной же вид у него!

Злой ехал Александр Алексеевич. До чего распустились его сыновья!

Алябьев пытался было наладить разговор, но увы, на этот раз безуспешно. Сынок Алексанечка сидел на передней скамейке с виноватым, пришибленным видом. Часто-часто моргал, отчего зрачки его сверкали особенно черно — как уголь. Ф‑фу!.. срамота!

— А ты, мой друг месье Александрушка, не подумал, как матушка будет тревожиться, когда обнаружит, что тебя нету в Черни́?

— Подумал, — серьезно ответил мальчуган и, поморгав, пояснил: — В два часа десять минут Гришутка вручит ей письмо за пятью сургучами. Мы все сговорились Наполеона убить...

Тут на одном из ухабов дормез покачнулся, пассажиры дрогнули, даже подпрыгнули, еле удержав равновесие. Лежавший в углу на передней скамейке узел с подушками, покрытый попоной, упал. А на диване, свернувшись калачиком, мирно спал, убаюканный покачиванием экипажа на рессорных ремнях, — Петута. Толстенькие губы его были слегка приоткрыты. Из-за толчка он проснулся, долго соображал, где находится, и быстро вскочил.

Александр Алексеевич потерял дар слова. Алябьев смеялся.

Подъезжали к Чечерску.

Город Чечерск и вся прилегающая местность вокруг на восемьдесят четыре тысячи десятин, по существу, нечто вроде старинного аглинского графства, — вотчина покойного фельдмаршала Захара Григорьевича Чернышева. Она была преобразована им как фамильный майорат, конфирмованный правительством. Такой майорат не подлежал ни дроблению, ни продаже, ни секвестру, а только лишь наследованию из колена в колено старшим членом семьи мужского рода. Поэтому хозяином майората сейчас числился, пока лишь номинально, Григорий Иванович Чернышев. А на самом деле пожизненным владельцем его была вдова фельдмаршала Анна Родионовна с формальным наименованием «арендатора». Пять тысяч душ крепостных, заводы поташные, кирпичные, винокуренные, стеклянные, мельницы, лесопильни — грандиозное хозяйство с бесчисленными доходами принадлежало ей. И ею самой управлялось.

По дороге везде виднелись следы деятельности фельдмаршала графа Захара Григорьевича, первого наместника края. Ему был и Чечерск со всею округой подарен. Дороги в полном порядке и обсажены с обеих сторон парными рядами берез. В городе выделялся костел, построенный по проекту Растрелли, четырехэтажная ратуша и три церкви, — одна заложена императрицей Екатериной во время пребывания в 1787 году в гостях у Анны Родионовны.

На высоком берегу судоходной речки Сож располагалась обширная усадьба графини, обнесенная толстенной каменною стеной с громадным парком вековых деревьев.

Не то крепость, не то монастырь. Даже ров с водой ее опоясывал. У ворот, наглухо запертых, из обширной будки сторожевой вышли четыре вооруженных инвалида, и еще резерв внутри прятался, поглядывая в оконце, а сколько человек — не разобрать. Узнали карету, стали долго расспрашивать Македония Никитовича, кого же это он везет, да кто такие, да с кем, для чего, и нехотя открыли ворота. Пушку — нет уж! — не пропустили. Ни за что!.. До особого распоряжения графини.

Двор обширный, окружен флигелями. Через вторые ворота — тоже со стражей, на этот раз женской. Целая толпа. Все вооружены. Проехали в следующий двор. Чудно было видеть множество девок и баб, все с ружьями, тесаками, с косами да серпами. Здесь пришлось выйти из экипажей и проследовать меж рядов сторожей в третий двор, самый величественный и на вид совершенно пустынный. По сторонам главного, двухэтажного корпуса с внушительным портиком разбегалась помпезная колоннада, полукружием замыкая пространство. Огромный парк — позади. Отсюда кроны деревьев видать. У подъезда несколько пушек, четыре старухи держали зажженные пальники наготове. Все строения флигелей говорили о том, что покойный фельдмаршал строил поместье на совесть, учитывая возможные бури и землетрясения при переменчивом климате русской истории.

Гостей вышла встречать пышная мажордомша, жена Македония, женщина огромного роста и безграничных обхватов. Назвалась Гликерией Николаевной. С почетом отвела приезжих во флигель, предоставила на выбор просторные апартаменты, распорядилась о бане, а ежели кто изволит пожелать, так можно и ванны с горячей водою. Сообщила, что графинюшка ждет не дождется приезда его благородия, господина Плещеева, даже сон потеряла. Три ночи не спала, но вот сейчас, узнав о прибытии, успокоилась, даже в дрему ее потянуло. Ввиду позднего времени просят гостей нонича отдохнуть, а первую встречу на утро перенести.

— Как здоровье графини?

— Благодарсте. Хорошее. Ноги только не ходят‑с.

Прибывшие после трех суток дороги в самом деле были утомлены. Вымывшись, пообедали и поспали, конечно. Потом, проснувшись, попили чайку. В обширном флигеле, в гостиной, был клавесин. Два композитора много играли. Потом репетировали. Репетировали всё — и антре, и поклоны графине, и старинные реверансы — и хохотали. Мальчики пели — соло и трио, — они унаследовали от родителей слух и чистые, звонкие голоса. В конце концов, очень кстати пришлось, что ребятки присоединились к поездке: оказывается, с ними и веселей и теплее. По дороге опасностей так и не встретилось, чем мальчуганы откровенно огорчались. Зря пушку с собой волокли.

Чуть свет Плещеева разбудила Гликерия Николаевна. Графиня изволят его ожидать. Тимофей с трудом растолкал ребятишек. Одели в чистенькое... Гликерия приходила вторично — их сиятельство, дескать, умирают от нетерпения поскорее Александра Алексеевича повидать. А он еще брился.

Отправились всей сухопутной армадой. Долго шагали по галерее, по переходам, по комнатам различного назначения, по апартаментам, парадным, интимным. Проходили двусветную театральную залу с хорами и сценой. А в зале, самой обширной — приемной и танцевальной, — на середине главной стены висел огромный портрет графа фельдмаршала Захара Григорьевича, покойного супруга Анны Родионовны, портрет кисти Рослена, знакомый Плещееву по Петербургу, — великолепным движением генерал-губернатор Москвы вытягивал палец, указуя на некий манифест на столе. «А лицо-то мужичье. Был денщиком у Петра».

Мальчуганы робели, взирая на непривычную роскошь. То и дело теряли равновесие на скользком паркете: надо головы запрокидывать, а то не рассмотришь плафонов.