Плещееву все было ясно: Николай рассчитывал, что проезд его среди населения будет встречен громким «ура». Однако толпа угрюмо молчала.
— Шапки долой! — обозлившись, закричал император.
Кое-кто послушался нехотя. Но раздался немолодой уже голос:
— Пойди-ко ты сам отсюда, самозванец, мать твою так! Мы покажем тебе, как чужое добро отымать!
— Подавай нам сюда конституцию! — подхватил какой-то юноша позади.
— Конституцию! — послышались голоса.
Николай проехал, не отвечая.
По следу его образовался небольшой прорыв, и Плещеевы воспользовались им, чтобы протиснуться ближе к Сенатской. Они оказались около орудий, в том самом месте, где недавно проходили Панов с Алексанечкой.
Страшно!.. две пушки двенадцатифунтовых и два единорога... По странному стечению обстоятельств снарядов почему-то не подвезли, и артиллерийская рота стояла в бездействии. Это, видимо, в сильной степени беспокоило поручика первой бригады Бакунина, нервно шагавшего взад и вперед около пушек.
Плещеевы напряженно всматривались в ряды восставшего войска: не мелькнет ли там Алексашенька?
Сзади полковник артиллерийской бригады вслух возмущался: вопреки его приказанию до сих пор привезли всего четыре снаряда. Посылал подпоручика Вахтина на извозчике за зарядными ящиками в лабораторию — далеко, на Выборгскую сторону. Но смотритель лаборатории полковник Челяев отказался их выдать. Выдумал даже предлог: потребовал письменное предписание. Теперь в третий раз приходится посылать.
И мальчики Плещеевы переглянулись с отцом. Ясно! Этот смотритель полковник Челяев хитрит. «Мы ведь знакомы, знаем его». Не хочет русскую кровь проливать.
Все трое не переставая продолжали с напряженностью всматриваться в ряды восставшего войска: нет ли там Сани, — его мундир должен бы резко выделяться на фоне гвардейцев и тем более моряков. Но нет, увы, нигде его не было. Раза два мелькнула партикулярная фигура Левушки Пушкина с саблей в руке.
В это время появился опять Николай, окруженный иностранными дипломатами. Его не узнать: он даже спешился ради гостей и весь сиял от любезности. Еще бы, ему изворачиваться приходилось с громадным трудом — бунт в императорской гвардии, бунт личных войск, предназначенных для охраны монарха! Скандал, скандал мировой!.. Вспомнилась вдовствующая императрица Мария Федоровна с ее трафаретною фразой: «Боже мой, боже мой! Что скажет Европа!»
К Плещееву доносились обрывки разговора царя с иностранцами. Русский монарх, блюститель политического равновесия, надежный охранитель европейских тронов, вещал нечто банальнейшее и притом бестолковое: «Заблудшиеся роты... Бунт — просто дело пяти-шести честолюбцев, обманувших пьяных невежд... Европа должна узнать, увы, всю голую, неприкрытую правду... и я о том постараюсь...»
Седовласый датский посланник, престарелый барон Дернберг, от имени дипломатического корпуса просил разрешения у монарха примкнуть к его свите, «чтобы удостовериться перед лицом вашего народа и перед лицом Европы в законности прав на русский трон нового императора». Но тот поблагодарил, улыбнувшись, и ответил любезным отказом, пытаясь отделаться шуткой: здесь, мол, семейная ссора, это дело домашнее, и Европе лучше не вмешиваться. Иносказательно: «Свои собаки дерутся...» Но он: «Очень тронут, конечно». И тут же дал приказ отвезти дипломатов под надежной охраною в их посольства, домой.
Восставшие войска продолжали держать тот же строй. Почему они медлят? Давно пора переходить в наступление! Ведь многие солдаты из императорских войск к ним переметнутся! Но... Вождя не хватает!..
Начинало смеркаться. Это не на шутку беспокоило Николая: толпа становилась смелее, через забор долетали то и дело булыжники и поленья. Приближенные говорят, что какие-то проходимцы кричали восставшим войскам: «Продержитесь-ка, дескать, до темноты, и тогда мы поможем». Среди измайловцев, как доносили царю, шли уже разговоры о том, чтобы примкнуть к бунтовщикам. Но... не решаются возмутиться при свете, при офицерах.
А снарядов все не было. То тут, то там учащались залпы восставших.
Николай успел уже окружить всю площадь тесным кольцом верных солдат. В Галерной, в глубине, им поставлены павловцы. Сейчас он решил послать дополнительно два эскадрона лейб-гвардии Конного в узкий пролет между Сенатом и Невой, чтобы закрыть Аглинскую набережную. Со стороны Исаакия конногвардейцы с трудом вдвинулись в тесный проход меж каре и Сенатом. Но были встречены ружейным залпом восставших. Несмотря на защиту кирас, два всадника упали на землю. Полковник Велио ранен. Блестящие конники оказались прижатыми к сенатскому зданию. Им кричали моряки и гренадеры: «Ура, конституция!» В ответ они мрачно молчали. Какие-то штатские забрались на крышу Сената и оттуда бросали в Конный полк поленьями и камнями. На крыше образовалась толпа. Конногвардейцы понемногу начали все-таки продвигаться. Снова черные лошади скользили по льду, снова народ гоготал и смеялся над помпезною конницей. И это — полк Сани Плещеева!
И тут Александр Алексеевич увидел его. Под руку с Левушкой Пушкиным, все еще вооруженным обнаженною саблей, он прогуливался перед рядами Гвардейского экипажа, словно на Невском, что-то горячо обсуждая. Саня смеялся, но его звонкого смеха отсюда не было слышно. Трое Плещеевых принялись кричать, махать руками ему, шапками, однако расстояние было слишком большое, а гул народа не прекращался... усиливался! К Сане и Левушке подлетел Кюхельбекер, что-то спросил, что-то сказал и убежал в противоположную сторону.
Александр Алексеевич поймал себя вдруг: он обрадовался безмерно не только тому, что увидел наконец своего сына, а тому, что тот — с войсками восставших, а не сидит истуканом на этих вороных конях, скользящих по льду, что он не в среде усмирителей! С каким, однако, спокойным достоинством держится Саня Плещеев! Вдруг всколыхнулась волна горделивого чувства. Где-то в воображении прозвучала опять торжествующая музыкальная фраза Бетховена: «Радость! Свобода!» — и затопила всю площадь, все серое небо вокруг. Даже надвигающиеся сумерки показались светлее. Как будто уходящее солнышко стало где-то просвечиваться.
— Eh, mon dieu! — услышал он сзади голос царя. — Николай Михайлович, как вы попали сюда?.. Что вам тут делать?.. Идите домой, во дворец!
Позади Плещеевых шел куда-то растерянный Карамзин, с шубой, наброшенной на плечи, без шапки, в чулках, в башмаках — по-придворному. Сразу на десять лет постаревший, трепещущий, как будто даже больной, он был жалок... Развевались от ветра растрепанные седые пряди волос.
— Государь, — ответил он прерывистым голосом, — я здесь... я присутствую... при многотрудных родах нового царствования...
— Вам, историографу, — сказал Николай, — следует набросить теперь черное покрывало на преступления этих бастардов.
— Ваше величество, простите меня, но преступления и заблуждения сих молодых людей суть преступления и заблуждения нашего века.
Как был недоволен ответом Карамзина Николай!
Тут новая партия камней и поленьев полетела со стороны высокого забора Исаакия. Конь императора дрогнул, шарахнулся и чуть не сбил Карамзина. Тот испугался. Шуба свалилась.
Плещеев к нему подбежал, поднял шубу, надел на плечи Карамзина и отвел чуть в сторонку. Николай Михайлович дрожал крупною дрожью то ли от холода, то ли от потрясения.
— Ах, это ты, Александр... Я не узнал тебя сразу. Какой ужасный день!.. Вот что наделали твои рыцари Полярной Звезды — Бестужев, Рылеев... Я только что был во дворце. В стороне неподвижно, как идолы, сидят наши магнаты, место которых было бы тут... министр юстиции Лобанов-Ростовский, Аракчеев, Куракин... А я... что я один?..Я делал, что мог... Все напрасно...
— Не вы ли, Николай Михайлович, написали манифест нового царствования? — не без сарказма спросил Александр Алексеевич. — Другому некому будто... Кто это сумел бы?..
— Нет, Александр. Мой манифест был отвергнут. Не пришлись по вкусу невинные слова: «мирная свобода жизни гражданской»... «истинное просвещение ума»... «да будет престол наш тверд законом и верностию народною». Перепоручено написать другой манифест. Александру Сперанскому.
