НАШИ ВОСПОМИНАНИЯ Как в толще дерева, воспоминанья кругами ширятся в теснинах плоти. Как воду из колодца, достаете виденья эти, спящие в тумане. Но сердце глубину колодца чует. Там прошлое живет, не убывая. Воспоминанья, как вода живая, виденьем затонувшим нас врачуют. Уют забытых комнат в нас таится, спят города, и мрак живет ненастный, и опочивших дорогие лица. Во тьме сияет круг колодца ясный. Видения на зов печали властной взмывают, как встревоженная птица. ПЕТРУШКА И ПОВЕШЕННЫЕ A. D.[8] 1570
Повешено три поганца, три вора, три оборванца… Керемпух, черный бродяга, от виселицы – ни шага! Эй, потаскухи, внимайте, блудницы,- клейм кренделями припечены ваши лица - Керемпух, барсук кайкавский, честь имеет к вам обратиться! Все это, видно, глумятся черти, чтоб человека огнем печь до смерти. На сковородке – смотреть жутко - человек поджаривается, как утка! Вот истязанье! А четвертованье? Семь раз в неделю на то наказанье мы глядели. О, шествие нищих, голодных и босых, сеченых, клейменых, гнусавых, безносых! Вот сигнум [9] жидовский: желтая метка! А вот кобыла. Вот графская клетка! В ней лихо вы пляшете танец кандальный, многострадальный, а я, Петрушка, певец печальный, под виселицей и повесил свою тамбуру. Ах, не весел напев керемпуховских песен! Но день придет – поверьте, люди,- под косу смерти лягут судьи. Они позабудут кричать нам: «Сигнаре кум ферро!» [10] и больше уж запахом гари с костров не повеет. Имею я веру: услышат и судьи: «Сигнаре кум ферро!» Судейские перья смерть вырвет! И я вам, Керемпух, скажу: унесет еще дьявол епископа в пекло! Пойдут туда графы и бары!… О, подати полные шкафы! Кровавый платок Вероники – в рубцах наша кожа! Но трубит, в трубу свою трубит товарищ крестьянин по имени Матия Губец. Розги, крюк, четвертованье, угли, дыба, петли, петли, пламень, как из ада… И еще, какие надо, все другие истязанья, все другие смерти. В башне замка, в графской клетке лютые парады. За голову нашу рабью танец без пощады, уж поверьте мне, поверьте – не звучало даже в пекле этакой баллады. Коли голоден и бос я, если красть мне надо - я-то знаю, куда лягу и на что я сяду… Под бичом трепещем, наги! Вывернуты руки, ноги… И в петле-то вам, бедняги, передышки нет, бродяги. Не мечтал господь об этом благе, чтоб епископы, как попугаи, возле виселиц болтали, призывая нас благословить свои вериги. Сказано: если кто козу украл, тот вор приведет пострадавшему вола на двор. Вот приговор! Но о чем разговор? Кто имеет вола, тот не станет красть коз! Кто имеет вола, у того – полный воз! Зашипит под клеймом только тот, кто гол и бос! Мол, украл кусок хлеба – повесят за шею и вздернут под самое небо, чтоб как памятник правде висел и качался в петле бы! А чтоб снял с себя преступник тяжесть смертного греха - пусть отдаст он свой живот для органа на меха. Просверлите ему око, чтобы стал слепой мешок он! К хвосту кобылы привяжите и по городу влачите мимо окон! Иродовы розги, жгучие бичи! Как рыба на суше, нищий, трепещи! Чье под серным пламенем личико морщится? Хорошо спеченная ведьмочка там корчится! А епископ в своем плювиале домастовом по-латыни намекает голосом ласковым: мол, в молитвеннике старом есть премудрые слова, что за нищего в ответе беднякова голова! О вы, грамотеи славные, коварные, наши гуманисты прегуманитарные! О грабанцияши, вы, студенты наши, некроманты наши, псалом по панихиде эти речи ваши - это яд змеиный в гефсиманской чаше! Ведьмы на могильщике мчатся, хохоча, гробовщик с доносчиком кличут палача… Тот, кто на ветру не вывернет плаща, будет этим ветром погашен, как свеча! И СРЕДИ ЦВЕТОВ СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ Меж цветов нет правды тоже,- так вонючий подорожник, завистник жалкий, говорил фиалке: «Тебе любо, тебе любо, фиалке кудрявой, когда ходит по дорожке цветастая пава. А нам тяжко, а нам тяжко на пашне на черной, рядом с жалкими друзьями - с повиликой, с терном. Подсолнухи, розмарин да на грядке георгин. Маргаритки, францискан пахнут, словно марципан. А бедняк болиголов вреден для иных голов. Крапива жалит, а лопух воняет, как нечистый дух. Травка, кротовик и лютик, от них и кошка носом крутит, воняют, как чихирник, смердят, как гной, от них и пользы нет никакой. Когда в божьей простынке возлежит на спинке младенец Иисус, не ищет он постели в осоке, в чистотеле, и в цикории робком, горьком на вкус». Цикламен и бархатец, горошек и вьюнок слышат, как бунтует подорожник-дурак; и бархатец молвит: «Дурак ты, дурак, да будет так, как велел нам бог. Я, к примеру, не лилия, не розовый куст, не родился сиренью и о том не пекусь! Я бархатец скромный, и жить я умею, пускай, как ландыш, а не как Галатея!» Но сказал подорожник: «Нет уж, мой сударь, простите меня за дерзость и удаль, я, как колокольчик, кланяться не буду. Вы себе в садочке живете, как боги, а нас воробьи клюют при дороге, на нас коровы гадят, цыган мочится - на нас и черту поглядеть не хочется, у молочая, у барвинка похабный вид, а в ваших простынках младенец спит. Но ежели так надо и есть на свете так, чтоб на одного мочились цыган или вол, а другой чтоб, как лилия, во садочке цвел, ежели так должно быть, то пусть будет так, а я, как завистник, как дурак и бедняк, вставлю себе в шляпу полыхающий мак, и пусть подует ветер, ветер – северян! Северян – козодер, жабогуб, змеестрах, он сдерет все краски на ваших штанах, а нам все равно – мы плевелы, терны, сорняки, подорожники, коровьи блины». вернуться Anno Domini – год от рождества Христова (лат.) |
