ЗИМНИМ ДНЕМ Снег тихо до самого вечера падал, как яблони цвет. О, я улетела б с такою отрадой сквозь дали пространства и лет; куда-то меж снежными лепестками, как легкий летит мотылек, кого-то утешить такими словами, какие другим невдомек. И в сумерках снег так же медленно падал, усталый, пустой. Мне встретить кого-то такая отрада… Ни тени в долине пустой! И ночью весь мир, словно в белых тенетах, снежинки ложатся у ног. Как больно следить беспрерывный полет их, когда человек одинок. СЧАСТЬЕ Я время по часам не отмечаю, по ходу солнца не считаю срока, заря встает – когда его встречаю, и снова ночь, когда он вновь далеко. И смех не мера счастья. Не хочу я знать, чье сильней и тягостней томленье. Есть счастье в грусти: вместе с ним молчу я, и слышно двух сердец одно биенье. И мне не жаль ветвей моих весенних, что будут смыты жизни водопадом. Пусть молодость уходит легкой тенью: он, зачарованный, со мною рядом! КОЛЫБЕЛЬНАЯ КРЕСТЬЯНКИ Спи, сынок, до зорьки недалеко. Надо мне управиться до срока. Век бы я над зыбкою сидела, да ведь веток наломать мне надо, скоро солнышко взойдет высоко, до рассвета не приделать дела… Спи, сыночек, спи, моя отрада. Спи, сыночек, спи, моя отрада. В роще веток наломать мне надо, развести огонь, месить лепешки, перемыть корчаги, миски, плошки… Зорька разгорается в окошке, всходит солнце за оградой сада. Спи, сыночек, спи, моя отрада, Спи-усни, мой мальчик яснолицый. Уж мычат в подклети два теленка, будто плачут жалобно и тонко, ждут, чтоб я им принесла водицы, напоила их и накормила… Спи, мой ясноглазый, спи, мой милый! Спи, сынок. С тобой бы я сидела целый день с восхода до заката, да заждутся на лугах ягнята, надо к ночи их загнать в закуты, под вечер доить овечек надо, посидеть спокойно нет минуты… Спи, сыночек, спи, моя отрада. ПОЭТ И ОТЧИЗНА Когда я на горной вершине стою и вижу сплетенье скалистых хребтов, лабиринт зеленых оврагов, быстрых рек серебристые воды, и заповедный сумрак дубрав, и шелковистое море трав, и стайки домов, что надели красные шапки и вокруг кудрявых садов ведут хороводы; когда я слушаю утренний лес, голос птицы, потерявшей рассудок от счастья, н мальчишеский крик ручья, и шепот листвы, согретый дыханием лета, слушаю юный, распахнутый настежь, трепетный мир в колыхании тени и света,- я начинаю себя понимать. В этой книге, на этих страницах, записано то, во что мне верить, что мне делать, о чем мечтать, чему новой песней излиться. Здесь, на ладони родной земли, предначертано все заранее - моя любовь и думы мои, беды мои и страдания. Издревле распевали песни мои маленькие боги родного края. Все стихи мои наизусть знают бессчетные духи, веселый лесной народ. Во всем, что я делала, о чем писала, душа моей отчизны живет. СМЕРТЬ КРЕСТЬЯНИНА Сады источают дух сливы сладчайший, недавно вино забродило в подвале, пал желтенький листик в зеленую чашу пруда. Значит, летние дни миновали. Священник молитву читает, но пчелы жужжат слышнее, и стук молотилки сильнее, и голос его – заглушают. Волы мычат слышнее, а кто-то ладит повозку для похорон. Под нею, согнувшись, колотит жестко. Из дуба, что рос над домом, доски для гроба тесали. В гости пришли сегодня те, что на свадьбе плясали. Солнце начинает садиться. В землю засветло надо ложиться, и в дорогу выходит покойник, оставляя амбар за спиною и тропу, что своими ногами протоптал он к водопою. Проехал он мимо плуга и руками к нему не рванулся, мимо сада проехал и луга и ни разу не улыбнулся. Без улыбки идет по злату, по тому, что роняют ветки. Молча топчет листья-дукаты, попирает их без привета. Волы еле двигают ноги,- как будто из дальней дороги, а процессия, в тихой тоске, говорит о ценах на сливу и на пшеницу, а также о боге, о небесном большом мужике. |
