На ходу по бедрам бьют гранаты.

Пистолет свисает на ремне.

Ну и что же?

Надо – значит, надо!

Жизнь становится понятной мне.

К нам пришла до срока седина,

Наши лица иссекло морщинами -

Вот как нас пометила война:

Становились мальчики – мужчинами.

Снег. Могилы братьев в том снегу.

Годы черные

и тюрьмы страшные.

Никогда я не смогу

Нежность возвратить мою утраченную.

Не вернет ее

ни врач в халате белом,

Ни зеленый май.

Слабый женский крик

перед расстрелом

Свято в сердце сохраняй!

Чьи-то сестры,

чьи-то дочери

Плакали в палатах по ночам.

Мы дежурили у них по очереди.

Помогали санитарам и врачам.

Слышал я,

как девушка со сна

Крикнула своей больной подруге:

«Мамочка моя! Ты сожжена!

Пепел твой упал мне прямо в руки!»

Так всю ночь их мучал черный дым,

Газовые камеры их ждали.

Лишь под утро забывался Освенцим:

Девушки внезапно засыпали.

Седина из-под платка видна.

Пальцы обожженные

в перчатках черных

Так мне в память врезалась одна

Из врагом замученных

девчонок.

Нам не обещал конец войны

Ни местечек денежных и теплых,

Ни роскошных яств,

ни рюмок полных,

Нам такие лавры не нужны.

Деревянная моя земля!

Мы тебя сожженной

увидали:

Сорняком поросшие поля,

Фабрики

в разрухе и развале.

На стену повесив автомат,

Взял словак лопату в руки.

И до нас донесся голос друга.

«Хорошо!» -

сказал нам

русский брат.

И помог нам выиграть войну.

Вместе с ним

за мир

и мы в ответе.

Больше всех земель на свете

Я люблю Советскую страну.

Будто и не десять лет промчалось!

Будто бы – вчера,

позавчера…

Вспомнишь печку,

сладкую усталость,

Нескончаемые вечера.

Старый покосившийся барак.

Смена увлеченно отдыхает.

На веревках – паруса рубах.

Жестяная печка полыхает.

С каждым восстановленным мостом,

С каждой новой школьной партой,

Сызнова мы убеждались в том,

Как права, как справедлива партия.

Старый покосившийся барак.

У печурки – ветераны.

На веревке – паруса рубах.

Там мы залечили наши раны.

Я знал харчевню у Шивца,

Немало попил там пивца.

На крыше дранка там гниет,

И ветер песенки поет.

Порог, истоптанный людьми.

Висит записка над дверьми:

«Борг помер. Борга провожали

Те, что на свадьбах здесь гуляли».

Распятье помню в кабачке

И черных мух на потолке.

А в половодье или в дождь

Сюда не скоро добредешь.

Перед крыльцом гогочет гусь.

Вот вам дворец! Входи, не трусь!

Мы тут студентами бывали,

Вино с подругами пивали.

И помню, как в конце недели

До самой зорьки здесь сидели.

Бушует память, как река,

И для нее тесна строка.

Я снова здесь, я у крыльца

Харчевни старой близ Шивца.

Не узнаю знакомых мест.

Нет мух, не виден черный крест -

Лишь светлый контур на стене

Напомнил мне о старине.

В большом котле кипит гуляш,

В харчевне шум и ералаш -

Проходчики со всей округи

Сюда сошлися на досуге.

Те, кто пробили твердь скалы,

Сюда собрались за столы.

Расселись рядом – с другом друг

И хвалят мощь рабочих рук,

Перед которыми гранит -

И тот не долго устоит.

Я знал уже, что на неделе

В крутой скале сошлись тоннели.

Вошли девчата в кабачок,

И Пишта достает смычок,

И подозрительных мамаш

Приводит в раж бурильщик наш.

А кто-то, лишнего хватив,

Старинный затянул мотив

Про девку скверную одну

Да про неверную жену…

Уж огонек едва мигал,

От пляски сотрясался зал,

Уж кто-то в уголке дремал,

А Пишта, все играл, играл…

Вот так сидеть бы без конца

В харчевне старой у Шивца.