РАЗГОВОР С ПТИЦЕЙ, ОТСЧИТЫВАЮЩЕЙ ГОДЫ Час летит за часом – счет часам потерян. Но часы пробили вешних дней начало. На часах без башни, по циферблату неба, стрелки – птичьи крылья - ходят как попало. Мудрая кукушка, та, с часов старинных, век в лесу отсчитывает – долог ли, недолог. – Ну-ка, мне, ку-ку, ку-ку, сколько накукуешь?… Только не напоминай мне теперь о смерти! Разобраться я хочу в голосах за чащей, Повторяя каждый стих, в зарослях звучащий. Удивляться без конца лесу или полю, словно узник, что с трудом вырвался на волю и глядит, глядит вокруг, наглядеться хочет… И кузнечика понять – для чего стрекочет. Разгадать, о чем грустит роза полевая, по утрам свое лицо в росах умывая, и росинки холодок ощутить губами. Или в карты поиграть с соснами, дубами в час, когда нисходит тень, дав им карты в руки. И кричать, без цели, так – просто чтобы звуки. С силой ветку отводить, отогнув тугую, прыгать с камня на другой, с рифмы – на другую. Понимать чертополох, вставший на дороге, и цветок, что вдруг поник в страхе и тревоге. Крикнуть в ухо лопуху,- мол, держись, приятель: я и сам боюсь того, кто мне непонятен. Как фазан, что свои тайны поверяет лесу, я в доверье окунусь, приподняв завесу, чтоб из леса, из его братского сплетенья миру весть подать о том, что растут растенья. Лучше уж закройся, не кукуй о смерти, главное не в этом, не такое время: затвори-ка дверки тех часов старинных, спрячься за зеленый занавес из листьев, ах, ку-ку, кукушечка, ах, ку-ку, кукушка. ЗАПРЕЩЕННЫМ КАРАНДАШОМ Как ни спешили б волны за волнами, Ваг неподвижным кажется вдали. Так и мгновенья наши: утекли - и вечно остаются с нами. Как на ладони видим вновь и снова в зеркальной глубине текущих вод обломки давнишних забот, событья потускневшего былого. И вновь и снова с наших губ слетают сухие паутинки слов, которые во мраке снов для нас годами память сберегает. Жизнь из кусочков складывает время, но ничего не происходит с ним… Надежды, словно дым, надежды, словно дым от нашего не вечного горенья! И лишь мгновенья остаются с нами, не улетают от земли, они, как волны вольные вдали, в недвижном Ваге, там вот, под холмами. БУДЕШЬ… Будешь цепью бессонниц, бесплодной и длинной, вереницей ослепших монахов. Будешь колосом хлебным, затоптанным в глину, но готовым подняться из праха. Будешь скрытым вывихом, переломом, будешь раной не кровоточащей. Будешь вербой подрубленной перед домом, с одинокою веткой торчащей. Будешь бывшим набатом в разрушенной башне - иссеченным, разбитым, вчерашним. Головою без тела, скатившейся с плахи и валяющейся во прахе. Будешь женскою грудью с пустыми сосками, где ни капли живительной влаги. Будешь вздутыми детскими животами. Головней, поражающей злаки. Будешь источником обмелевшим - не напоишь ни конных, ни пеших. Будешь ветром бродячим, свистящим в окошке нежилой, одинокой сторожки. И тогда ты воскреснешь. И чудо впервые похоронная узрит охрана. И расправит лес свои плечи кривые, как от свиста свирели Пана. И протянет лапы к помятому дому, к человеческой пантомиме. И задушит объятиями своими этот суетный мир, этих гномов! ВДРУГ Реалистический буран: безумный пляс сороконожки и сумасбродная игра снежинок диких в мышки-кошки, в припадке злого озорства метель сдирает юбки с елок и колпаки, надев едва, сдувает с клочьями иголок, и разлохмаченный поток, туманность божеского ока, то развернется, как стрелок, бесцельно метящий из лука пучком друг другу встречных стрел, а то – холстом в горошек белый, и форма катится в предел бесформенности оголтелой, и вдруг, смотрите: воедино все – от земли до облаков, словно абстрактная картина с татарским полчищем снегов. МУДРОСТЬ Есть такая мудрость: встать на колени перед собором, каяться в блуде, ересях и заблуждениях. Лучше встать на колени, чем стоять на костре, лучше спрятать правду в глубинах души, словно в ларе, лишь бы снова потом заявить, что все-таки вертится… Как, товарищ Галилей, может быть, в этом – мудрость? Но мудрей мудреца смелый, веселый мальчик из сказки, кричавший тогда: – Король голый, совершенно голый!- Так громко кричал, что просто беда! |
