Литмир - Электронная Библиотека
A
A

К вечеру слетали все, кому было на чём.

Машин в полку было тридцать одна, а лётчиков тридцать два. Об этом знали с того дня, как пришёл пароход, и никто об этом не говорил, пока собирали. Савосин собирал машины по тетради, по порядку номеров, и, когда дошёл до вычеркнутого, перевернул страницу и стал собирать следующую. Лётчики ходили вокруг ангара, смотрели, как растут на стапелях фюзеляжи, как ставят крылья, и каждый, Ракитин видел это, прикидывал про себя, чья машина ушла за борт.

Ушла машина лейтенанта Мещерякова. Мещеряков был самый молодой в полку, двадцать два года, из последнего выпуска, и попал в полк потому, что на Чкаловской на реактивной машине сел с первого раза, а это удавалось не всем. Номер своей машины он знал наизусть и номер этот в тетради у Савосина увидел сам, в первый же день, когда Савосин раскрыл тетрадь на верстаке.

Вечером после первых полётов Мещеряков пришёл к Ракитину в штабной домик.

— Товарищ подполковник. Разрешите обратиться.

Ракитин знал, о чём он. Разрешил.

— Прошу поставить меня в очередь на любую машину. На чью угодно. Если кто заболеет. Или на запасные части, если Савосин соберёт что-нибудь из четырёх запасных.

— Из запасных машину не соберёшь, — сказал Ракитин. — Там нет фюзеляжа. Там двигатели, крылья, хвосты. Фюзеляж был один, и он на дне.

Мещеряков стоял, вытянувшись, и молчал.

— Будешь летать, — сказал Ракитин. — Через день. На моей. Я командир полка, мне и так летать меньше всех положено, бумаги замучают. Летать будешь в мою очередь, а в дежурную пару я тебя ставить не буду, пока не придёт новая машина. Придёт весной, со следующим пароходом. Понял?

— Понял, товарищ подполковник.

— Иди.

Мещеряков не уходил.

— Товарищ подполковник. Как она ушла? Савосин не рассказывает.

Ракитин помолчал.

— Хвостом вперёд, — сказал он. — Ночью. Он её держал за трос, пока трос не лопнул. Руку ободрал до мяса, видел? Не спрашивай его больше.

Мещеряков козырнул и вышел.

Через неделю пришёл приказ.

Приказ был от командующего противовоздушной обороной Дальнего Востока, которого назначили в июле и которого никто в полку ещё не видел. Гладков привёз его сам.

— Американец над проливом знаешь? — спросил он. — Двухмоторный. Каждый день ходит, со своей стороны, черту не переходит. Пост на мысу его ведёт локатором. Как пост даст сигнал, поднимаешь пару, выходишь к проливу, встаёшь выше него и идёшь рядом. На своей стороне. Черту не трогать. Оружие не трогать. Перейдёт он черту, докладываешь, и ждёшь приказа. Задача одна: показаться.

— Показаться, — повторил Ракитин.

— Показаться, — сказал Гладков. — Пусть видят, что тут есть кому встретить. И пусть видят, что мы на своей стороне.

— А если он сам пойдёт к нам? Увидит и полезет смотреть?

— Тогда доложишь, и будем решать. Но не полезет. Они с весны ходят по своей стороне, ни разу не перешли. Они осторожнее, чем ты думаешь.

Ракитин взял ведомым старшего лейтенанта Тетерина, высокого, худого, молчаливого, который на Чкаловской на этой машине сел лучше всех в полку и которого Покрышкин отдал ему со словами: «Береги, он у меня такой один». Два дня они дежурили в кабинах, с утра до темноты, и разведчик оба дня не появлялся. На третий день, в половине одиннадцатого, зазвонил телефон с поста.

Взлетели парой через четыре минуты.

До пролива было сто пятьдесят километров, и шли они на юг, на восьми тысячах, и пролив показался на четырнадцатой минуте, сначала как тёмная полоска на горизонте, потом шире, и потом весь, от края до края, синий, в белых барашках, и за ним Хонсю, горы, и где-то там, Ракитин знал, но не видел, аэродром Мисава. Пост дал по радио курс и высоту. Разведчик шёл на трёх тысячах, вдоль пролива, с востока на запад, со своей стороны, в нескольких километрах от черты.

Ракитин увидел его на семнадцатой минуте. Маленький, серебристый, с двумя моторами, двумя килями, ниже их на пять тысяч метров и южнее, над водой. Шёл ровно, спокойно, не торопясь.

— Вижу, — сказал Тетерин в наушниках.

— Снижаемся. На четыре тысячи. Держи слева.

Они пошли вниз, плавно, и вышли на четыре тысячи, выше разведчика на тысячу метров и севернее, над своей половиной пролива, и легли на тот же курс, на запад. Ракитин убрал обороты. Разведчик шёл на трёхстах с небольшим, а их машине на таком ходу было тесно, она шла неустойчиво, и Ракитину приходилось всё время работать ручкой, чтобы держать её.

Между ними было километров шесть-семь, по горизонтали, и черта, невидимая, по воде. Ракитин видел разведчика хорошо. Видел остекление кабины в носу, видел звёзды на крыльях, видел, как блестят на солнце винты.

Минуту разведчик шёл как шёл. Потом качнулся, чуть, с крыла на крыло. Потом снова выровнялся. Ещё через полминуты он взял немного левее, к югу, к своему берегу, на километр или на два, и прибавил скорость.

— Заметил, — сказал Тетерин.

— Заметил. Держи.

Они шли рядом ещё четыре минуты. Потом Ракитин решил, что хватит идти рядом на чужой скорости, и сказал Тетерину: «За мной», и дал полные обороты. Машина рванулась, и через несколько секунд разведчик остался позади, и Ракитин видел его уже через плечо, маленького, медленного, и прошёл вперёд километров на двадцать, развернулся, широко, над своей стороной, и пошёл обратно, навстречу, на той же высоте, и прошёл мимо разведчика встречным курсом, и снова развернулся, и снова встал рядом, выше и севернее, и сбавил ход.

Разведчик развернулся на восток и пошёл домой. Не дошёл до конца пролива, до того места, где разворачивался обычно. Развернулся на середине.

Ракитин проводил его до восточного выхода из пролива, до открытого океана, на своей стороне, и, когда разведчик ушёл на юг, к Хонсю, и стал точкой, посмотрел на топливомер. Топлива оставалось на обратную дорогу и на десять минут сверху.

— Домой, — сказал он.

Сели они через восемнадцать минут. На полосе их ждали все, кто был на аэродроме, и Гладков тоже, и Кравец с японским стариком у ангара. Ракитин вылез из кабины, снял шлем, вытер мокрые волосы и доложил Гладкову: вышли, обнаружили, шли параллельно на своей стороне, черту не пересекали, разведчик заметил, прервал маршрут, ушёл на базу.

— Как он? — спросил Гладков.

— Испугался, товарищ генерал. Качнулся, когда увидел. Потом прибавил ходу, сколько мог. — Ракитин помолчал. — Сколько мог, это немного.

Гладков кивнул.

Донесение об этом вылете ушло в Хабаровск, командующему противовоздушной обороной, в тот же день, и из Хабаровска в Москву.

На Мисаве о вылете узнали раньше, чем в Москве.

Разведчик сел в половине первого. Экипаж, пять человек, вылез на бетон и сразу пошёл не в столовую, а в домик оперативного дежурного, все пятеро, не снимая шлемов. Командир экипажа, капитан, высокий, рыжий, с выгоревшими бровями, доложил дежурному майору, что над проливом их встретили два русских реактивных истребителя. Что истребители шли выше, на своей стороне, параллельно, четыре минуты, потом обогнали, развернулись, прошли встречным и снова встали рядом. Что огня не открывали и к черте не подходили. Что скорость у них, по его оценке, была вдвое больше, чем у разведчика, а может, и больше.

Дежурный майор записал. Потом спросил, почему разведчик не прошёл маршрут до конца.

Капитан ответил не сразу.

— Сэр, — сказал он. — Если бы им приказали, они бы нас сбили за минуту. Я решил, что маршрут можно пройти и завтра.

Майор посмотрел на него и ничего не сказал. В донесении, которое ушло в Токио к вечеру, было написано: «Маршрут прерван по решению командира экипажа в связи с появлением истребителей противника».

Через два дня из Токио пришёл приказ: маршрут разведки над проливом сместить к берегу Хонсю, к черте не приближаться ближе чем на десять километров.

На следующий день американский разведчик над проливом не появился. Не появился и через день. На третий день пост на мысу у Хакодате засёк его снова, в обычное время, на обычной высоте, но шёл он теперь не в нескольких километрах от черты, а у самого берега Хонсю, вдоль японских скал, и черта была от него теперь в десяти километрах. Ракитина подняли. Он вышел к проливу, встал на своей стороне, выше, и прошёл параллельно весь пролив, от края до края, на таком расстоянии, что разведчик был виден только как блестящая точка у чужого берега. Разведчик дошёл до конца пролива, развернулся там, где разворачивался всегда, и ушёл домой. С тех пор так и ходили: он у своего берега, они у своего, и между ними пролив.

51
{"b":"982957","o":1}