Старуха что-то добавила, тихо, и спрятала конверт обратно.
— Говорит, второе письмо ждёт, — сказал лейтенант. — Он обещал раз в месяц.
Жуков постоял ещё, глядя на очередь, на тёмные спины, на склонённые головы. Потом пошёл к машине. Уже садясь, сказал Гладкову:
— Пароход каждую неделю?
— Каждую.
— Пусть будет каждую. Если задержится, мне докладывать. Лично.
И уже в машине, когда тронулись, достал из кармана записную книжку, потёртую, в кожаном переплёте, и записал в ней одно слово: «Письма». И подчеркнул.
На другой день его повезли на юг острова, в Хакодате, на мыс, откуда видно было через пролив. Пролив был узкий, серый, весь в барашках, и на той стороне, за водой, поднимался другой берег, синий, гористый, со снегом по вершинам.
— Хонсю, — сказал Гладков. — Там американцы.
Жуков взял у него бинокль. На том берегу виден был город, маленький, с серыми крышами, порт, краны, и у причала стоял корабль, длинный, серый, с орудийными башнями, под звёздно-полосатым флагом. Чуть дальше, в бухте, стоял ещё один. Над городом, низко, прошёл самолёт, двухмоторный, сделал круг и ушёл на юг.
— Каждый день летают, — сказал Гладков. — Вдоль пролива, по нашему берегу. Через черту не ходят. Смотрят.
— Пусть смотрят, — сказал Жуков. — Пусть видят, что смотреть не на что.
Он вернул бинокль и стоял ещё на ветру, с непокрытой головой, держа фуражку в руке, и смотрел через пролив. Ветер трепал его редкие волосы. Гладков стоял рядом и молчал, и адъютант стоял чуть позади и тоже молчал.
— Хорошо стоите, Гладков, — сказал наконец Жуков. — Доложу.
В Корею летели через Владивосток. Сели в Пхеньяне, и в Пхеньяне Жуков не задержался ни на час: пересел в другой самолёт, поменьше, и полетел на юг, к черте.
Черта шла по сопкам, поперёк полуострова, в двух днях пути от южной оконечности, там, где в конце лета две волны, наша с севера и американская с моря, столкнулись и встали. Американцу достался угол, узкий, у самого моря, с портом и с несколькими долинами, а всё остальное было наше. Наши позиции стояли по гребням, в окопах полного профиля, с блиндажами, с ходами сообщения, вырытыми ещё осенью и укреплёнными за зиму. Жуков облазил их весь день, от фланга до фланга, в сапогах, по грязи, по раскисшей весенней глине, и снова, как на Хоккайдо, смотрел сапоги, котлы, шинели.
Советский советник, полковник Лебедев, тот самый, что прошлым летом выводил Кима к народу на стадионе в Пхеньяне, ходил за ним и рассказывал. На позициях наших войск было уже меньше, чем осенью; на большей части черты стояли корейцы. Корейская армия, новая, собранная за полгода, обученная нашими инструкторами, одетая в нашу форму, вооружённая нашим оружием и трофейным японским.
— Как воюют? — спросил Жуков.
— Ещё не воевали, товарищ маршал, — сказал Лебедев. — Но рвутся. Очень рвутся.
На наблюдательном пункте, на самом высоком гребне, в бетонированном блиндаже, их ждали корейцы. Командиры, молодые, все в нашей форме, туго перетянутые ремнями, и с ними человек постарше, лет тридцати пяти, плотный, круглолицый, с короткой стрижкой, тоже в нашей форме, но без знаков различия. Он шагнул навстречу, первым, и протянул руку, и сказал по-русски, с сильным акцентом, но правильно:
— Здравствуйте, товарищ маршал. Ким.
Жуков пожал руку. Рука у Кима была твёрдая, сухая, пожатие сильное.
— Посмотрите, товарищ маршал, — сказал Ким и показал на амбразуру.
Жуков посмотрел в стереотрубу. Внизу лежала долина, за ней другая гряда сопок, пониже, и на ней американские позиции: окопы, мешки с песком, колючая проволока в три ряда, капониры с пушками. По дороге в долине шёл грузовик, зелёный, с белой звездой на дверце. Дальше, за сопками, в дымке, угадывалось море и порт, и в порту стояли корабли.
— Сколько их там? — спросил Жуков, не отрываясь от трубы.
— Две дивизии, — сказал Ким. — Неполные. Пополнения нет с осени. Кораблей мало. Они устали, товарищ маршал. Им здесь не нравится. — И сказал тише, но твёрже: — Дайте неделю. Одну неделю. Мы сбросим их в море. У нас всё готово. Люди готовы. Мы ждём только слова.
Корейские командиры за его спиной стояли неподвижно и смотрели на Жукова, и Жуков видел по их лицам, что слова этого они ждут давно и что ждать им тяжело.
Он отошёл от стереотрубы, сел на ящик у стены блиндажа, положил фуражку на колено.
— Неделю, — повторил он. — Я бы и за четыре дня управился. С вашими людьми и с нашей артиллерией. Это я вам как солдат говорю.
Ким шагнул вперёд, и глаза у него загорелись.
— Тогда…
— Нет, — сказал Жуков.
Он сказал это спокойно, без нажима, но в блиндаже стало тихо.
— Этот угол, товарищ Ким, уже оплачен, — сказал Жуков. — Знаете чем? Хоккайдо. Мы им оставили этот угол, они нам отдали остров. Целый остров, с людьми, с шахтами, с портами. За клочок земли у моря. Хорошая цена. Я только что оттуда, сам видел. А когда сделка сделана, её не ломают через полгода. Иначе в другой раз никто сделки не заключит. Ни с вами, ни с нами.
Ким молчал. Лицо у него стало неподвижное, круглое, спокойное, и только на скулах заходили желваки.
— А если они сами? — спросил он. — Если они ударят?
— Если они ударят, — сказал Жуков, — тогда будет другой разговор. Тогда я сам приеду. Но первыми не вы. Это не я решаю, товарищ Ким. Это Москва решила. Я только передаю.
Он встал, надел фуражку.
— Окопы у вас хорошие. Люди хорошие, видел. Учите их дальше. Пусть стреляют, пусть роют. А ждать вы научитесь. Это тоже наука, и потруднее стрельбы.
Ким постоял, глядя на него, потом кивнул, коротко, по-военному.
— Понял, товарищ маршал.
Когда они вышли из блиндажа и пошли по ходу сообщения назад, Лебедев, догнав Жукова, сказал вполголоса, оглянувшись:
— Товарищ маршал. Он не успокоится.
— Знаю, — сказал Жуков. — Смотрите за ним.
И в записной книжке, вечером, в Пхеньяне, под словом «Письма» появилось второе: «Ким», и рядом вопросительный знак.
В Порт-Артур прилетели на рассвете, через Жёлтое море, и Жуков, глядя в иллюминатор, видел, как из утреннего тумана поднимается город: сопки, на сопках старые форты, серые, с провалами, внизу бухта, узкая, закрытая с моря двумя горами, и в бухте корабли, наши, с красными флагами на кормах.
Командующий базой, адмирал, провёл его по всему: по причалам, по складам, по ремонтным мастерским, по батареям на сопках. Хозяйство было большое, налаженное, и хозяин был толковый, и Жуков слушал его, кивал, и думал о другом.
— Снабжение у вас откуда? — спросил он, когда стояли на складе горючего, среди цистерн, вкопанных в склон.
— Всё оттуда, товарищ маршал. — Адмирал махнул рукой на север. — Транссибом до Читы, оттуда по КВЖД через Харбин, через всю Маньчжурию, до нас. Горючее, боеприпасы, запчасти, продовольствие. Морем из Владивостока часть, но морем далеко и вокруг Кореи.
— А в январе, когда Слюдянка встала?
Адмирал помолчал.
— Пять суток ничего не приходило, товарищ маршал. Сидели на запасах. Один эшелон с запчастями для нас так в тот затор и попал. Пришёл через неделю.
— А если бы месяц?
— Если бы месяц, — сказал адмирал, — то через месяц у меня корабли встали бы на прикол. Без горючего.
Жуков ничего не сказал. Он стоял среди цистерн, заложив руки за спину, и смотрел на север, туда, где за сопками, за тысячами вёрст, на краю озера, под скалой, проходила та самая одна нитка.
Китайцы приехали к вечеру, морем, из-за пролива, на старой джонке, и их провели к Жукову в штаб базы. Трое, в ватных куртках, в стоптанных матерчатых туфлях, худые, загорелые, и старший, самый худой, с запавшими щеками и с умными, усталыми глазами, говорил через переводчика долго, вежливо и настойчиво. Говорил о войне за проливом, о том, что Чан Кайши получает оружие от американцев, новое, хорошее, и что они воюют тем, что получили от нас, японским, трофейным, и что за зиму многое расстреляли, и что патронов мало, и что винтовки старые. Говорил, что председатель Мао благодарен Советскому Союзу и помнит его помощь. Говорил, что они просят ещё. Не так много. Немного.