Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— На первое марта двенадцать тысяч, — сказал Берия. — К концу апреля будет сорок. Больше по зимнику не успеем. В конце апреля зимник поплывёт, и до осени туда только самолётом, а самолётом людей много не перевезёшь. Значит, всё, что нужно на лето, надо завезти сейчас. Людей, продовольствие, инструмент, палатки, железо. Я поэтому сам и поехал, товарищ Сталин. Тут каждый день на счету.

— В Тынде что?

— В Тынде база. — Берия перевёл карандаш на север, на кружок, обведённый дважды. — Бараки, склады, пекарня, больница, мастерские. Отсюда трасса пойдёт в обе стороны, на запад, к Лене, и на восток, к Амуру. С востока, от Комсомольска, пойдёт навстречу вторая колонна, там своя база, на Амуре. Встретятся они где-нибудь вот здесь. — Он постучал карандашом по пустому месту на карте, между двумя пунктирами, где не было ни одной надписи. — Через сколько лет, сказать не могу. Сказать могу, что начали.

— Что начали?

— Просеку. Первые вёрсты от Тынды на запад и на восток. Рубят зимой, пока мерзлота держит и болото держит. Летом в болото не войдёшь. Летом будем отсыпать то, что зимой прорубили.

Сталин встал, обошёл стол и встал над картой рядом с Берией, и Берия посторонился, давая ему место.

— Теперь про людей, — сказал Сталин. — Как живут?

Берия этого вопроса ждал. Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист, развернул, но заглядывать в него не стал, говорил по памяти.

— Бараки на сто человек. Двойные стены, засыпка опилками. Две печи в каждом, железные, бочки, и дежурный при каждой печи всю ночь, по очереди. Нары в два яруса. Матрасы, одеяла, по два на человека. Бельё меняют раз в десять дней. Баня раз в десять дней. — Он помолчал. — Японцы без бани не могут, товарищ Сталин. У них своё. Им надо сидеть в горячей воде, в бочке, по шею. Я велел бочки. Деревянные, большие, под каждую печку. Они в них по очереди сидят, по двое, по трое. Очень довольны.

— Бочки, — повторил Сталин.

— Бочки. Мне японский офицер объяснил, полковник, через переводчика. Сказал, что если будут бочки, люди будут работать. Я велел бочки.

Сталин посмотрел на него сбоку. Берия стоял ровно, смотрел на карту, и щека его под пенсне шелушилась.

— Кормишь чем?

— Норма как у нашего строителя на Севере, по первой категории. Хлеб, крупа, мясо, рыба, жиры, сахар. Овощи сушёные, лук, чеснок, от цинги. Хвойный отвар каждый день, обязательно. И рис. Японцу без риса нельзя, он хлеб ест, но не наедается. Рис везём из Маньчжурии, с Сунгари, там его сеют. Вагонами.

— Сколько умерло?

Берия ответил сразу:

— С начала, с января, четверо. Одного деревом придавило на просеке. Один с сердцем, старый, его не надо было брать, это я разобрался, кто брал, тот наказан. Двое замёрзли. На марше, в колонне. Отстали, а конвой не заметил. После этого я велел колонны вести с замыкающим, и чтоб замыкающий считал на каждом пункте. После этого никто не замёрз.

Сталин кивнул и отошёл от карты.

— Конвой большой?

— Маленький. Им бежать некуда, как вы и говорили. Кругом тайга, до границы далеко, до Японии море. Конвой больше для порядка. А порядок у них свой. Японский. Я им оставил их командиров, офицеров, унтеров. Роты у них свои, взводы свои, как в армии. Мы приказ даём японскому полковнику, полковник даёт своим, и делается. Наш человек только проверяет. Так быстрее. И им так легче, они к этому привыкли.

— Письма домой пишут?

— Пока нет.

— Пусть пишут, — сказал Сталин. — Раз в месяц. Через Красный Крест, через кого угодно. Пусть пишут, что у них бочки и рис. Мне надо, чтоб в Японии это читали.

Берия достал тетрадь и записал.

— Теперь свои, — сказал Сталин и снова сел. — Инженеры, путейцы.

— Без малого триста, — сказал Берия. — Вольнонаёмные. Все по найму, все на двойных надбавках. Путейцы с Транссиба, с Забайкальской дороги, которые трассу знают. Мостовики из Хабаровска. Изыскатели из Ленинграда, из Москвы. Несколько стариков, которые здесь до войны ходили, ещё при изысканиях, и прокладывали трассу дальше, на запад от Тынды. Их я нашёл. Одного под Иркутском, на пенсии, он уже огород копал. Приехал. Говорит, хочет перед смертью увидеть, как по его трассе пойдёт поезд.

— Увидит?

— Не знаю, товарищ Сталин. Он старый. Постараемся.

Берия вынул из папки конверт, плотный, серый, и выложил на карту несколько фотографий, одну за другой, как раскладывают карты в пасьянсе. Снимал, видно, его человек, неумело, против света, и снимки вышли тёмные, зернистые, но разобрать на них можно было всё. Колонна на зимнике, длинная, в одну нитку, люди в стёганых японских куртках и в наших ушанках, с котомками, и над колонной пар от дыхания, будто она дымится. Барак, приземистый, по окна в снегу, с двумя трубами, и из обеих дым. Бочки в бане, три в ряд, и в каждой по голове, коротко стриженной, и все три головы смотрят в объектив, серьёзно, без улыбки.

Последний снимок Берия положил отдельно. На нём стоял старик, в тулупе, в треухе, с палкой, возле толстой лиственницы, и показывал палкой на ствол. На стволе, на уровне груди, был затёс, старый, заплывший по краям смолой, почерневший, и на затёсе виднелись вырезанные ножом буквы и цифры, полустёртые.

— Это он, — сказал Берия. — Изыскатель. Это его затёс, он его до войны ставил. Он нашёл его в первый же день, по памяти, без карты. Сказал, что от этой лиственницы до Тынды девятнадцать затёсов, и все нашёл. Японцы по ним и рубят.

Сталин взял снимок и долго держал его, поворачивая к свету.

— Это я оставлю, — сказал он.

— Это для вас и печатали, товарищ Сталин.

Сталин усмехнулся, коротко, в усы, и Берия, заметив это, усмехнулся тоже, одними губами.

— Кто у тебя там сидит? Главный?

— Френкель, — сказал Берия. — Нафталий Аронович. Он железные дороги строил, на Севере, ещё до войны. Строитель хороший. Жёсткий, но хороший.

Сталин помолчал. Он знал эту фамилию, знал больше, чем Берия мог предположить, и знал, какие дороги этот человек строил и из кого, и на каких костях. Он посмотрел на Берию в упор, и Берия выдержал этот взгляд, но выдержал с трудом.

— Френкелю скажи от меня, — сказал Сталин медленно. — Скажи, что это японцы. Что это не его прежние. Что если хоть один японец у него помрёт не от дерева и не от сердца, а от голода или от холода, отвечать будет он. Мне лично. Так и скажи: лично.

— Скажу, товарищ Сталин.

— И что приеду проверять не я. Жуков приедет. Весной.

— Знаю, — сказал Берия. — Встречу.

Он сказал это спокойно, ровно, и Сталин, который никому, кроме Жукова и Брежнева, не говорил, что Жуков поедет на БАМ, промолчал и только посмотрел на него ещё раз.

Берия свернул карту не сразу. Он постоял над ней ещё, потом сказал, глядя не на Сталина, а на пунктирную линию:

— Товарищ Сталин. Мне для этого дела нужно управление. Отдельное. Своё.

— Говори.

— Главное управление строительства. При наркомате, но своё. Со своим снабжением, чтоб не ходить с каждым вагоном в Госплан. Свои самолёты, хотя бы десяток, на лето, когда зимник поплывёт. Своя связь, радио, на каждой базе и на каждом пункте. Свои больницы. Совхозы свои, под Тындой и на Амуре, чтоб картошку и капусту не возить за тысячу вёрст, а растить на месте. Иначе не успеем. Если с каждой бумагой ходить по наркоматам, мы и к весне ничего не завезём.

Сталин набил трубку, закурил. Он смотрел на карту, на базу в Тынде, обведённую дважды, на вторую базу на Амуре, на пустое место между ними, где сойдутся две колонны, и видел, как это будет: самолёты, радио, совхозы, больницы, пекарни, склады, и над всем этим, от Лены до Амура, на тысячи вёрст тайги, один человек, сидящий в Москве, которому всё это подчиняется и которого никто, кроме Сталина, не проверяет.

— Бери, — сказал он.

Берия поднял глаза.

— Всё бери, — сказал Сталин. — Самолёты, радио, совхозы. Пиши постановление, я подпишу. Ты правильно говоришь: иначе не успеешь. — Он выпустил дым. — Радистов тебе Шелепин даст. Из своих кружков. Они там к лету паять научатся, вот и поедут. По найму, как все.

23
{"b":"982957","o":1}