— Ну, есть что-нибудь? — спросил Лобанов.
— Смотрите на начало буквы «Л». Видите, как лежат чернила?
Лобанов приложил глаз к стеклу.
— Лежат, как лежат.
— Нет. Сравните с настоящей.
Иван Палыч перевёл лупу на свежую подпись. Лобанов нагнулся снова. В тишине слышалось только тиканье часов на комоде.
— Здесь чернила впитались, — медленно сказал Лобанов. — Края у линии мохнатые, видно волокна. А там…
— А там чистая линия, будто по гладкой плёнке. И под ней, видите, едва заметный серый контур? Сначала подпись нанесли на бумагу бледным карандашом, точно по образцу, а уже потом обвели пером. Живая рука так не пишет. Она не обводит, она ведёт.
Лобанов выпрямился и посмотрел на Ивана Палыча почти с уважением.
— Вы откуда это знаете?
— Не знаю. Догадываюсь. Теперь второе. — Иван Палыч провёл пальцем над самой бумагой, не касаясь. — Подпись живой руки быстрая. Где перо идёт стремительно, линия тоньше, где замедляется, толще. А здесь линия одинаковая по всей длине, и на поворотах мелкая дрожь, почти незаметная.
— А ещё, — произнёс Лобанов глухо.
Иван Палыч поднял глаза.
— Я окунаю перо один раз, — сказал Лобанов. — Никогда не подмакиваю посреди подписи. Поэтому хвост у «в» у меня всегда бледнее начала, чернила кончаются. Вот, смотрите, на свежей так и есть. Любой мой договор, любое письмо. — Он взял лупу, нашёл на накладной хвост буквы «в» и несколько секунд молчал. — Здесь он такой же чёрный, как и в начале. Живое перо так писать не может. Это не я.
Он опустил лупу на стол, и руки у него перестали дрожать.
* * *
— Хорошо, — сказал Лобанов, когда они сели друг против друга. — Значит, подделка. Мастерская, но подделка.
— Что вы предлагаете?
— Отправим телеграмму. В Берлин, в торгпредство, и в Москву. Чтобы знали с самого начала, что под моей фамилией ходят бумаги, которые я не подписывал. Пока не поздно.
— Нельзя.
— Опять нельзя, — Лобанов горько усмехнулся. — Иван Павлович, вы мне так часто говорите это слово, что я начинаю подозревать, будто вы знаете больше, чем рассказываете.
— Знаю. И не могу рассказать всего. — Иван Палыч помолчал. — Но про телеграмму скажу. Телеграммы здесь читают, тем более нашей делегации.
— Тогда что? Сидеть и ждать, пока они придут с обыском?
— Идти первыми.
Лобанов поднял брови.
— К кому?
— В межсоюзническую комиссию. Та, которая следит за разоружением Баварии. Вся эта подвальная торговля как раз для того, чтобы спрятать оружие от неё. Мы расскажем им, где оно лежит, и покажем эту накладную как доказательство того, что кто-то пытается подставить русскую делегацию. Бумага, которой Крамер хотел нас связать, станет его же приговором.
— Антанта, — Лобанов покачал головой. — Иван Павлович, мы красные. Нас там встретят хуже, чем кого угодно. Скажут, что мы сами подделали подпись, чтобы выкрутиться.
— Поэтому нам нужен свидетель из их же стана. Тот, кто видел план нижнего яруса и знает, что подвалов четыре, а не два.
— Штольц?
— Штольц.
Лобанов потёр переносицу.
— Он трус, Иван Павлович. Я его знаю ещё по Москве. Улыбается всем, кивает, а как дойдёт до подписи, ищи в поле ветра.
— Насчёт труса я бы поспорил. Но не это даже главное. Он у меня в долгу.
В дверь постучали. Вошёл Захар, красный от жары. Он снял кепку и замер у порога.
— Ну, рассказывай, — сказал Иван Палыч. — Когда мы с Крамером уехали в город, ты остался на заводе. Что там было?
— Я доехал на трамвае, потом шёл пешком, — начал Захар, всё ещё не дойдя до стола. — Вы с Крамером поехали обратно, а я остался. Хотел посмотреть, что будет на заводе.
— Я же просил не вмешиваться, Захар! — с укоризной произнёс Иван Палыч.
— Я и не вмешивался. Лежал в канаве за сараем, у меня там отличный обзор. — Захар не удержался и улыбнулся. — Часа через полтора пришёл крытый грузовик. Шестеро мужчин в нарукавных повязках, вроде тех, что у ополченцев. Они принялись таскать ящики из машины и нести вниз, в подвал. Много. Я насчитал штук тридцать.
— Несли вниз?
— Вниз, в подвал.
Иван Палыч переглянулся с Лобановым.
— Ещё, — сказал Захар. — Штольц уехал один, на извозчике. Я пошёл за ним, не знаю зачем. Он приехал в пивной сад у Английского парка. Заказал кружку, выпил, заказал вторую. Пока я стоял в кустах, он трижды вставал и шёл к телефонной будке. Подходил, брался за дверь и возвращался, так и не позвонив. — Захар помолчал. — Мне кажется, он очень хотел кому-то позвонить.
— Молодец, — сказал Иван Палыч. — Иди поешь.
Захар зарделся и вышел, стараясь не слишком гордо задирать подбородок.
* * *
Штольца Иван Палыч нашёл утром в гостинице, где тот снимал номер на втором этаже. Постучал, не дожидаясь ответа, и вошёл.
Штольц сидел у окна, небритый, в рубашке без воротничка. На столе стояла нетронутая чашка с кофе и лежала папка, та самая, которую он держал накануне на заводе. Когда дверь открылась, он вздрогнул так, что кофе пролился на блюдце.
— Доктор.
— Я пришёл просить, господин Штольц.
Штольц горько усмехнулся:
— Просить? О чём же?
— Вчера вы сказали, что должны мне. Я не хочу, чтобы вы возвращали этот долг. Я хочу, чтобы вы перестали зависеть от них.
Штольц молчал. Иван Палыч продолжил медленно, как говорят с больным, которого нельзя пугать:
— Мне кое-что известно. В частности, в подвалах завода тайно организован склад оружия. Тридцать ящиков привезли вчера, когда мы уехали. Фирма использует нашу стройку как прикрытие. Если комиссия найдёт склад, ответственность ляжет на русскую делегацию, потому что у них есть накладная с подписью Лобанова. Подделанная, я это докажу. Но мне нужен человек с вашей стороны, который скажет: я видел план, там четыре подвала вместо двух, меня не посвятили.
Штольц вытянулся в лице.
— Да вы что! Они же меня уничтожат!
Штольц принялся расхаживать по комнате, как тигр в клетке.
— А если откажетесь, кто вас спасёт? Рингельман? — спросил Иван Палыч. — Через месяц комиссия приедет сюда сама, и вы окажетесь тем, кто подписал смету на подвалы. Вы будете отвечать первым, потому что вы вложили деньги.
Штольц закрыл лицо ладонями. Когда он опустил руки, лицо было серым.
— У меня долги, доктор. Рингельман держит мои векселя. Если я пойду против них, они предъявят их к оплате, и я лишусь всего. Дома, дела, всё!
— Тогда слушайте, что я предлагаю. Золото, которое делегация привезла для оплаты оборудования, будет выплачено напрямую поставщикам, минуя фирму. Рингельман не получит ни пфеннига. Часть этих денег пойдёт на погашение ваших долгов, чтобы векселя вернулись к вам, а не к нему. Вы станете партнёром русского предприятия, а не должником фирмы.
— Это что, взятка?
— Это деловое предложение. Лобанов оформит всё как положено.
Штольц вдруг издал странный звук, похожий на смех, и замотал головой.
— Как положено. В Москве он тоже всё оформлял до последней копейки. Я думал, это у него шутка такая.
— Он не шутит, — сказал Иван Палыч. — Это его единственная вера.
Штольц долго смотрел на папку, потом придвинул её к Ивану Палычу.
— Здесь план нижнего яруса. Подлинный. Подписан Рингельманом, а на углу, видите, отметка Крамера: «Помещение 4. Особого назначения». — Он тяжело вздохнул. — Только пообещайте, что вы скажете, будто я пришёл сам. Что я не колебался.
— Скажу. Это почти правда.
* * *
Рейнхольд ждал их внизу, в вестибюле гостиницы, в чистой рубашке и с аккуратно причёсанными волосами. Он вышел им навстречу и сказал, не глядя Ивану Палычу в глаза:
— Я поеду с вами. Вы будете говорить с англичанами или французами, значит, понадобится переводчик, которому они поверят. Я в вашем распоряжении.
— Вы понимаете, чем рискуете? Если Крамер узнает, что вы были с нами, вам не жить.
— Я понимаю, что это моя работа, — сказал Рейнхольд, и в голосе его не было ни страха, ни вызова. — Мичман больше не может ничем рисковать. Писарь может.