Она поднялась, чувствуя, как ноет правый бок, и направилась по коридору. Толкнула тяжелую дубовую дверь. Капитан сидел за массивным столом, сложив перед собой руки в замок. Его лицо напоминало каменную маску: ни намёка на эмоции, лишь глубокая усталость и непроницаемая серьёзность.

Адриана в кабинете не было, но его присутствие ощущалось в воздухе, как запах озона после грозы.

— Садись, детектив, — коротко бросил капитан, указывая на стул напротив.

Нора села, стараясь держать спину ровно, несмотря на боль в ребрах.

— Шеф, я готова сдать отчет по Лерою. Мы нашли исполнителя, он дал показания по взлому сети Вейна, но за ним кто-то стоит...

— В целом, ты молодец, Нора, — перебил он ее. Голос капитана звучал ровно, но в этой ровности не было тепла. — Ты нашла технаря, выжила и спасла напарника. За это тебе полагается медаль или хотя бы премия. Но я отстраняю тебя от дела.

Нора моргнула, не веря своим ушам.

— Что? Шеф, Лерой — это лишь марионетка. Тот, кто вырезал глаз на груди судьи, все еще на свободе. Я близка к...

— Дело не в Лерое, Блэк. Дело в тебе, — капитан подался вперед, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на искреннее сожаление. — Мне очень жаль, Нора, но сегодня утром у меня был долгий разговор с твоим лечащим врачом. Доктор Вейл предоставил мне выписки из твоей медицинской карты. Я узнал о твоих провалах в памяти. О диссоциации. О том, что ты теряешь контроль над реальностью. Человек не может работать детективом с таким диагнозом, — продолжил капитан, и его тон стал жестче. — Это прямое нарушение профессиональной этики и протокола безопасности. Ты носишь оружие. Ты работаешь в поле. Ты ставишь под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь напарника, и жизни гражданских.

— Но это было побочным эффектом! — Нора подалась вперед, игнорируя вспышку боли. — Шеф, послушайте меня. Препараты, которые он мне давал, вызывали амнезию и спутанность сознания. Я перестала их принимать. Мой ум ясен, как никогда раньше. Я могу пройти любой тест...

— Хватит! — Капитан резко повысил голос, и его удар ладонью по столу заставил Нору замолчать. — Ты вообще не должна была это скрывать, Блэк! Это грубейшее нарушение устава! Ты знаешь правила: любые неврологические или психические отклонения должны быть немедленно задекларированы и оценены департаментским психиатром. А ты скрывала это месяцами. Ты лгала своему руководству.

Нора сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ловушка захлопнулась. Адриан знал, что делает.

— Ты дорабатываешь сегодняшний день, — капитан откинулся на спинку кресла, его голос снова стал ледяным. — Сдаешь значок и табельное оружие дежурному. И с завтрашнего дня твоей ноги здесь не будет ближайший месяц.

— Шеф...

— Это не обсуждается, детектив. Ты отстранена до тех пор, пока не пройдешь независимую медицинскую комиссию и не принесешь мне справку о том, что ты абсолютно здорова и психически стабильна. А до этого момента ты — гражданская, и тебе предписано держаться подальше от любых расследований. Свободна.

Нора медленно поднялась со стула. Тело не слушалось — ноги казались налитыми свинцом, а пальцы рук онемели, словно она только что вынырнула из ледяной воды. В ушах стоял низкий, вибрирующий гул, заглушающий шум участка за дверью. Это было то самое, парализующее состояние, когда мозг отказывается принимать реальность, инстинктивно защищаясь от сокрушительного удара. Злость медленно подступала к горлу, оставляя во рту медный привкус крови от того, что Нора непроизвольно прикусила губу. Она смотрела на капитана. На человека, который сейчас смотрел на неё со смесью жалости и строгости, даже не подозревая, что его руками только что задушили правосудие.

Адриан сыграл в бога. Он отрезал ей пути к отступлению, лишил её значка, оружия, статуса — всего, что делало её Норой Блэк. Он превратил её из детектива в опасную, нестабильную пациентку, сбежавшую из-под контроля. В глазах системы она теперь была угрозой.

Абсолютно, сука, подло.

Капитан, должно быть, ждал слёз. Ждал, что она начнет оправдываться, кричать, доказывать свою вменяемость — и тем самым лишь подтвердит его слова об «эмоциональной лабильности». Но Нора не доставила ему этого удовольствия. Она выпрямилась, превозмогая ноющую боль в ушибленных ребрах. Её взгляд, тяжелый и мертвый, как дуло пистолета, встретился с глазами начальника. В нем не было ни мольбы, ни отчаяния.

— Я вас поняла, капитан. Значит, с завтрашнего дня я гражданская.

Дверь за её спиной захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком, словно отрезая Нору от всего, что осталось позади.

Оцепенение начало трескаться, уступая место всепоглощающей ярости. Она сжала кулаки так сильно, что ногти до крови впивались в ладони, но она не чувствовала боли.

Нора прошла сквозь шумный опенспейс участка, игнорируя косые, полные любопытства и жалости взгляды коллег, скользившие по её распухшей скуле и синякам. Ей нужно было тихое место. Она свернула в пустую переговорную, закрыла за собой тяжёлую стеклянную дверь, отрезая себя от гула полицейского управления, и набрала номер Ренаты.

Трубку подняли после второго гудка.

— Блэк, — голос главного коронера звучал сухо, но в нём слышалось непривычное, металлическое напряжение.

— Что именно было в этих белых таблетках? — Нора опустилась на жёсткий стул, упираясь локтями в холодный стол.

Рената тяжело вздохнула. Шорох бумаг в трубке сменился звенящей тишиной.

— Это не амитриптилин, Нора. И вообще не антидепрессант. Если совсем поверхностно, без формул и протоколов, это не препарат в привычном смысле. Не таблетка от головы, которую можно купить в аптеке по рецепту. Это смесь нескольких веществ: седативного препарата, нейролептика неизвестного происхождения и компонента с амнестическим действием. Проще говоря, она не избавляет от боли, а подавляет всё, что мозг пытается удержать на поверхности: страх, воспоминания, эмоциональные реакции. Человек становится заторможенным, спокойным и гораздо более восприимчивым к чужому влиянию. По сути, теряет способность сопротивляться внушению.

— Насколько это все плохо?

— Я нашла следы компонента, который лет десять назад фигурировал в закрытых клинических испытаниях, а потом был запрещён. Побочки — провалы, дезориентация, эмоциональная притуплённость. При длительном приёме — зависимость и риск необратимых изменений. Теперь у меня есть спектр, метаболиты в твоём образце. Этого хватит, чтобы начать официальную проверку. Но, Нора, не пытайся выяснить сама. Это уже не твоё дело.

— С сегодняшнего дня я отстранена. Доктор Вейл предоставил мою медицинскую карту. Оказывается, я нестабильна и опасна.

— Вот же ублюдок, — ровно сказала Рената, без эмоций, как констатировала результат вскрытия. — Он подготовился. Сначала подсадил тебя на запрещёнку, потом использовал твою же карту как оружие. Дай мне сутки. Я оформлю всё официально. Подниму архив по этому веществу. И тогда мы пойдём не к твоему капитану, а туда, где его слова ничего не будут стоить.

Нора молчала. За стеклянной дверью переговорной шёл обычный утренний шум участка: кто-то смеялся, кто-то ругался, кофемашина хрипела, принтер выплёвывал бумаги. Мир продолжал жить, будто её только что не вычеркнули из него одним росчерком.

— Рената, — сказала она наконец. — Если это запрещённый препарат, значит, у него есть поставщик.

— Вот именно, — согласилась Рената. — И я очень не хочу, чтобы ты полезла искать этого поставщика в одиночку. Не искушай судьбу.

— Я не собираюсь никуда лезть.

— Блэк.

— Я поняла, Рената. Я жду сутки.

Она завершила вызов и положила телефон на стол. Нора смотрела на свой кулак, всё ещё сжатый на столешнице, и медленно разжимала пальцы. Боль в боку отозвалась резкой вспышкой, когда она вышла из переговорной, прошла мимо своего стола.

Джек стоял чуть в стороне, придерживая бок. Его уцелевший глаз смотрел на неё тяжело и внимательно.

— Блэк, что случилось?

— Меня отстранили, — сказала она. — По представлению моего лечащего врача.