Нора стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти. Внутри всё кипело от ярости и отвращения. Ну конечно. Маньяк-одиночка с художественными наклонностями? Нет. Просто тварь с электрошокером и комплексом неполноценности.

— Только попробуй ко мне прикоснуться, — произнесла Нора тихо, почти беззвучно, но с такой холодной уверенностью, что каждое слово прозвучало как обещание. Она смотрела ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. — Клянусь, я перегрызу тебе горло, если придётся. И не сомневайся, Лерой, меня найдут. Такие, как ты, всегда где-нибудь прокалываются, оставляют следы, совершают ошибки. А когда это случится, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца своих дней жалел, что родился. Поверь, в тюрьме найдётся немало желающих познакомиться с таким подонком поближе.

На долю секунды в его глазах мелькнула неуверенность, граничащая со страхом. Он был обычным, жалким трусом, который чувствовал себя королём только перед связанной жертвой, в замкнутом пространстве, где никто не услышит её криков. Но страх длился недолго. Лерой фыркнул, отдёргивая руку, словно обжёгся, и распрямился. И тогда он рассмеялся. Это был неприятный, каркающий смех, эхом разлетающийся по сырым стенам подвала. В нём не было веселья — только злость, уязвлённое самолюбие и специфическая истерика мелкого преступника, которому отказали в праве быть страшным.

— Серьёзно? Ты сейчас в подвале, прикована, как собака, без оружия, без связи, с разбитым лицом, а всё ещё строишь из себя крутого копа. Знаешь, что я тебе скажу? Мне плевать на твои угрозы. И уж точно мне плевать на тебя как на бабу. Я не собираюсь тратить на тебя время. У меня есть дела поважнее, чем развлекаться с истеричкой, которая даже пошевелиться нормально не может.

Он сплюнул на бетонный пол, прямо рядом с её ботинком.

— Сиди тут. Думай о вечном. Может, даже помолись, если в твоего бога ещё кто-то верит в этом городе.

Нора смотрела на него снизу вверх, стараясь, чтобы в её взгляде не дрогнула ни одна искра страха. Внутри всё сжималось от отвращения, но она держала лицо.

— Мой напарник. Что с ним? Он жив?

Лерой уже разворачивался к лестнице, но на секунду замер. Его плечи напряглись, но он не обернулся. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и вязкое, как смола. Он знал ответ, но не сказал. Не захотел давать ей даже эту малость — даже крупицу информации, за которую можно было бы зацепиться.

— Меньше знаешь — крепче спишь.

Он зашагал вверх по скрипучим ступеням. Нора провожала его взглядом, считая каждую ступеньку, каждый скрип. Дверь наверху захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком. Щель света под дверью погасла. И снова наступила абсолютная, звенящая, беспросветная темнота.

Нора осталась одна.

Она провела сухим языком по потрескавшимся губам и попыталась собрать мысли воедино. Если Лерой хотел её убить — он бы уже это сделал. Один точный удар скальпелем в сонную артерию, или пуля в затылок, и всё — дело закрыто, назойливый свидетель устранён. Но он этого не сделал. Он приволок её сюда, приковал к батарее и оставил гнить в темноте. Зачем? Её держат для чего-то другого. Для допроса? Для обмена? Для того, чтобы «босс» самолично насладился триумфом?

Джек, — мысль о напарнике кольнула под рёбра острее, чем боль в боку. Пожалуйста, старик, будь жив. Пожалуйста, пусть твоя крепкая башка выдержит удар. Я не переживу, если из-за моей «гениальной идеи» ты...

Время в подвале словно перестало существовать. Оно медленно растягивалось, превращаясь в густую, непроглядную массу, в которой Нора постепенно теряла ощущение реальности.

Усталость постепенно брала верх. Голова налилась тяжестью, веки отяжелели настолько, что держать их открытыми становилось невыносимо. Каждая попытка сосредоточиться требовала всё больших усилий.

Нора ещё какое-то время сопротивлялась, цепляясь за остатки сознания, но силы стремительно таяли. В конце концов она позволила себе закрыть глаза. Всего на минуту. Лишь ненадолго отстраниться от боли, холода и липкого страха, погрузившись в мутную, бесцветную дремоту.

***

Дождь начался после полуночи.

Отец остановился. Отпустил её руку и присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Дождь стекал по его лицу, по бороде, капал с кончика носа.

— Слушай меня. Слушай внимательно и запомни. Ты сейчас пойдёшь к тёте Рэй. Она позаботится о тебе.

— А ты?

Отец закрыл глаза. На секунду — только на секунду — его лицо перекосилось, как будто внутри что-то сломалось.

— Я должен уехать. Далеко.

— А когда вернёшься?

Он не ответил. Вместо этого взял её лицо в ладони — большие, холодные, мокрые. Большие пальцы провели по её щекам, стирая капли дождя.

— Запомни. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше, чем кого-либо. Ты — самое важное, что было в моей жизни. Но сейчас тебе нужно побыть с тётей Рэй. Для твоей же безопасности, понимаешь?

Она не понимала. Но кивнула.

— Я люблю тебя, — отец прижал её к себе крепко. — Слышишь? Я люблю тебя, что бы ни случилось. Кем бы ты ни стала. Я всегда буду любить тебя.

Он отстранился. Посмотрел на неё — долго, как будто пытался запомнить каждую чёрточку.

— Иди.

Девочка сделала шаг к крыльцу. Потом обернулась. Отец стоял на том же месте. Дождь лил на него, и он не двигался, а только смотрел, как она идёт к дому.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Дверь открылась почти сразу. Тётя Рэй была немолодой, седые волосы, собранные в пучок. Девочка обернулась. Машина ещё стояла, фары горели. Потом мотор заурчал, и машина медленно поехала прочь. Задние огни уменьшались, пока не превратились в две красные точки. Потом исчезли и они.

— Папа... — прошептала девочка в пустоту.

Машина не вернулась.

Нора вздрогнула и открыла глаза. Она не сразу поняла, где находится. Секунду ей казалось, что она всё ещё стоит на мокром крыльце, что сейчас обернётся и увидит удаляющиеся красные огни отцовской машины. Но вместо этого перед глазами был только чёрный бархат пустоты, и где-то в углу монотонно капала вода.

Холод пробирал Нору до самых костей. Это был уже не просто озноб от сырости и холода подвала, а мучительная дрожь, охватившая всё тело изнутри. Зубы невольно стучали, и сколько бы она ни сжимала челюсти, остановить эту дрожь не удавалось. Кожа покрылась холодным липким потом, который быстро остывал, оставляя неприятное ощущение ледяной плёнки. Казалось, холод проник под кожу, сковал мышцы и добрался до каждой клетки, не оставляя ни единого места, где можно было бы согреться.

Мне холодно, — подумала она с какой-то отрешённой, почти детской обидой. Мне так холодно.

Температура, — сообразила она сквозь туман. У меня температура. От того, что я лежу на этом проклятом бетоне уже... сколько? Часов? Дней?

Мысли начали расплываться, терять чёткие границы. Где-то на периферии сознания шевелились образы: Адриан с его чарующим голосом, протягивающий ей белые таблетки. Лин, смеющаяся над мохито. Маркус, стоящий на крыше и смотрящий на рассвет. Лица сменяли друг друга, накладывались одно на другое, и Нора уже не могла понять, кто из них настоящий, а кого она сама выдумала в этом горячечном бреду.

Сверху раздались звуки. Сначала — глухой, тяжёлый удар. Потом — ещё один. И ещё. Что-то большое и тяжёлое упало на пол прямо над её головой, и с потолка на лицо Норе посыпалась пыль и труха. Затем — хлопки. Резкие, сухие, отрывистые. Выстрелы, — сообразила она, но мысль пришла откуда-то издалека, как будто её произнёс кто-то другой. Это выстрелы. Там, наверху кто-то стреляет.

Или ей это кажется? Может, это просто стук её собственного сердца, усиленный лихорадкой до грохота барабанов? Может, это капли воды, которые теперь падают не поодиночке, а залпами? Или это отец уезжает на машине, и задние огни мигают ей в такт?