Гром спокойно взирал на это, не делая никаких попыток остановить старика. Затем он дал Кири знак, и тот разжал пальцы.

— Чей вещь? — Гром присел перед Питером на корточки и помахал перед ним ножом.

— Мой! — давясь слезами ответил мальчик.

Гром отвесил Питеру оплеуху. Он бил не сильно, но достаточно чувствительно.

— Чей? — повторил вопрос бородач.

— Мне его родители подарили! — попытался объяснить мальчик, но получил еще одну оплеуху.

— Чей?

На сей раз Питер промолчал.

— Вещь нет твой! Ты нет свой! Понял, мальчик?

И Питер понял, что эти люди вовсе не спасали его. О, нет! Они подобрали его, как вещь. Как полезную вещь, вроде тех, что собирал сегодня сам Питер. И связывал его Гром не потому, что боялся за свою жизнь, а чтобы он от них не сбежал!

Они не видели в Питере ни друга, ни компаньона, ни ученика. Не видели они в нем и ребенка. Даже просто человека не видели. Он был их рабом — орудием в руках господина, и только богу известно, что ждет его дальше.

Следующие две недели старьевщики провели в деревне. Они постепенно перемещались от одного дома к другому, медленно наполняя свою повозку.

Погода редко баловала солнцем, зато на дождь оказалась щедра, как никогда! Непривычный к сырости Питер все время чихал и хлюпал носом.

В конце концов, Гром сжалился над ним и отдал старые брюки, которые более чем наполовину состояли из заплаток. Судя по тому, что они пришлись мальчику впору, их когда-то носил низкорослый Кири.

Также Гром позволил Питеру надеть найденные в доме сапоги. Правда, перед этим ему целый час пришлось полоскать их в дождевой воде. Лишней рубашки для мальчика не нашлось, и его торс по-прежнему прикрывала только шкура.

После того как за Питером официально закрепилось его рабское положение, Гром нагрузил его работой под завязку. Каждое утро Питер должен был ходить за водой на ручей, который находился в получасе ходьбы от деревни. На обратном пути он собирал хворост, чтобы потом развести костер.

Помимо этого Питер выводил пастись мула, выкапывал отхожие ямы и выносил из лагеря мусор. Работать приходилось сноровисто, ведь если по какой-то причине Питер задерживался, то мог на весь день лишиться еды.

После завтрака и до конца дня Питер занимался тем, ради чего они, собственно, тут и находились. Он лазил по домам и сараям в поисках вещей, которые впоследствии можно было бы продать.

Уже в первый день Питер узнал, что особую ценность представляют не блестящие побрякушки, а полезные в хозяйстве предметы: топоры, ножи, ножницы и посуда. А так как дерево было под запретом, прежде чем выносить из дома инструменты, Питер отсоединял от них рукоятки.

Все найденные предметы мальчик выносил во двор, где Гром проводил их отбор и сортировку. Он упаковывал в мешки только те предметы, которые считал достаточно прибыльными, а остальные просто выбрасывал.

Работа мародера не сильно напрягала Питера и даже радовала его, ведь большую часть дня он проводил в защищенном от ветра помещении. Однако были и неприятные моменты.

Почти каждый дом, в котором побывал Питер, носил следы насилия и грабежа. Часто встречались трупы. Иногда они лежали поодиночке, а иногда и целыми семьями. Больше всего его напугал сарай, в котором не было ничего, кроме кучи истлевших тел.

Время тянулось медленно. Питер уже смирился с тем, что никогда не вернется домой, и решил, что раз ему суждено жить в этом странном мире, то необходимо как можно скорее выучить местный язык.

В этом ему сильно помогал Гром. При общении с Питером, он всегда говорил медленно, подолгу раздумывая над каждым словом, и, если не знал его на английском, произносил на своем языке, подкрепляя смысл жестами.

Питеру всегда легко давались языки, но, тем не менее, учиться было совсем не просто. Нетерпеливый Гром редко повторял что-либо дважды, а Кири и вовсе предпочитал молчать.

Однако талант и усердие помогали Питеру. Каждый день он пополнял свой словарный запас и вскоре уже мог изъясняться, почти не прибегая к английскому.

Благодаря стараниям Питера, к концу второй недели повозка была так плотно набита, что старый мул едва мог сдвинуть ее с места. Успех радовал старьевщиков, Гром часто улыбался и не скупился на похвалу.

Но хорошее настроение не могло заглушить исходившее от мужчин напряжение. С самого начала они относились к мальчику довольно странно. Вначале они просто поселили его в отдельном шалаше, избегали во время приема пищи, а в последнее время и вовсе стали обходить стороной.

Эта отстраненность удивляла и огорчала Питера. Ведь даже к мулу они относились лучше! Уж его-то не будили по утрам длинной палкой и не заставляли каждый вечер купаться в холодном ручье…

Хуже всего обстояло дело с Кири. Он почему-то сильно невзлюбил Питера и не упускал возможности пнуть его или огреть по спине палкой. Мальчик часто слышал от него в свой адрес слово «гик», произнесенное с глубочайшим презрением.

Однажды утром, после скорого завтрака, Гром объявил, что сегодня они покинут деревню. Закинув свои немногочисленные пожитки в повозку, путники вернулись на дорогу.

Несмотря на то, что в повозке оставалось еще немного свободного места, Кири не пустил туда Питера, так что ему пришлось идти пешком. Питер шел рядом с Громом и, пользуясь хорошим настроением бородача, решил расспросить его о планах на будущее.

— Куда мы теперь направляемся? — осторожно спросил он.

— Едем в «Гентвиль»! Торговать!

«Должно быть «Гентвиль» — это ближайший город», — обрадовался Питер и уточнил: — Далеко до «Гентвиля»?

Гром растопырил свою пятерню:

— Пять дней пути!

— Если мул раньше не сдохнет… — проворчал с повозки Кири.

— Вы всегда торгуете в «Гентвиле»? — вновь спросил Питер, делая вид, что не понял слов старика.

— Да! «Гентвиль» — большой город! Много торговцев, чтобы делать деньги, и много борделей, чтобы их тратить!

Гром засмеялся над своей шуткой, и Питер посмеялся с ним за компанию, хоть и не понял, зачем спускать с таким трудом заработанные деньги в публичных домах.

Вскоре они въехали в низину, где степь переросла в болотистые заросли. Деревья тут росли редко, а между кочками, поросшими остролистной травой, блестели темные лужи. Судя по всему, Гром ходил тут уже не первый раз, так как уверенно двигался по едва видимой дороге, петляющей среди болот.

Чем дальше они продвигались, тем болотистее становилась местность вокруг. Ноги Питера хлюпали в грязи, утопая по щиколотку, и мальчик порадовался, что на нем высокие кожаные сапоги.

Двигались они очень медленно. Колеса повозки вязли в грязи, отчего ее ход замедлялся, а иногда несчастный мул не мог сам выбраться из лужи, и тогда всем троим приходилось налегать, выталкивая повозку на сухое место.

Ближе к вечеру болота, наконец-то, закончились. Перед взором путников вновь была степь, однако на самом горизонте виднелись какие-то постройки.

— «Бархатное село»! — пророкотал Гром, указав на них рукой. — Мы будем там еще до заката!

Но несмотря на слова Грома, добраться в село до заката им не удалось. Мул устал и едва тянул телегу, в то время как солнце садилось слишком быстро. Когда стало ясно, что до заката в деревню им не успеть, Гром велел разбивать лагерь.

За весь день путники не сделали ни одной остановки, даже чтобы перекусить, поэтому приказ Грома вызвал вздох облегчения не только у Питера, но и у Кири.

Пока старик отвязал и стреножил мула, Гром силился развести костер из собранных веток. Он яростно чиркал кремнем о кремень, но искры гасли, едва попадая на влажную древесину.

Сидя рядом с Громом, Питер решил воспользоваться последними минутами уходящего дня, чтобы вновь прочесть письмо от родителей. Он читал его так часто, что успел выучить наизусть, но все равно продолжал читать при каждом удобном случае. Память о доме — это все, что у него оставалось.

Гром тем временем продолжал свои безуспешные попытки разжечь влажные ветки. Заслышав шелест бумаги, он бросил взгляд на Питера.