— Я уже говорил и повторю еще раз: это была единственная причина, в которую ты могла поверить. Упади я на колени с признаниями о том, что каждая секунда рядом с тобой сродни самой сладкой пытке, — ты бы пропустила мои слова мимо ушей, искренне посчитав их ложью. И меня убивает мысль о том, как сильно он и семья исказили восприятие реальности. Настолько, что ты в упор не замечаешь очевидного.

— И какова же реальность? Ты твердишь, будто я ослепла, но сам ни разу не соизволил объяснить, как все обстоит на самом деле! Я тебя внимательно слушаю. Дерзай.

— Отлично. Я прятался за чужим именем, став для тебя просто Ви, потому что хватался за любую возможность. Убеждал себя, будто достаточно одних лишь переписок, пока не осознал, как жестоко ошибался. Ты переступила порог моего кабинета, и захотелось большего. Тебе нужен фиктивный муж? Пожалуйста. Требуется финансовая независимость? Забирай все, что есть. Годами я питался редкими сообщениями и украденными мгновениями, но в итоге заполучил тебя целиком. И теперь пути назад нет. Я хочу быть с тобой, не скрывая истинного лица, и готов пойти на все, лишь бы ты это осознала.

Я растерянно моргнула. Меньше всего хотелось казаться непробиваемой, и раз уж Леви заявлял, будто я упускаю из виду нечто важное, следовало прислушаться. Но я по-прежнему не улавливала сути.

— И в какой момент ты решил, что я стою подобных усилий?

— Когда впервые увидел твою улыбку. В тот самый первый вечер, когда мы по-настоящему заговорили.

— В первый вечер? Девять лет назад?

— Да. Уже тогда. С первой беседы ты словно околдовала меня, и наваждение не отпускает до сих пор. Ты привыкла думать, будто брат отбирает у тебя всех без исключения, но хватило одного взгляда, чтобы полностью завладеть мной. Ты вырвала меня из лап мести. Избавила от гнева. Оторвала от него. И с тех самых пор я жил ожиданием вечеров, когда смогу открыть ту же книгу, которую читаешь ты. Или перекинуться парой сообщений. А теперь я дышу теми мгновениями, что наступают после нашего ужина. Или когда просто сидим бок о бок на диване.

— Так вот чем ты был занят? Читал те же книги, что и я?

— Да. Перелистывая страницы, я мог представить твое присутствие.

— А потом получил большее... и тебе понравилось?

— Неужели я единственный, кто способен это разглядеть?

Безумно хотелось заорать в ответ «да». Вот только это было бы неправдой.

Райли ведь признавалась, что выбрала бы меня. Да и Лили.

— Л-ладно, возможно, тут твоя взяла. И все же я не понимаю.

— Чего именно не понимаешь?

— Зачем ты все оборвал? — медленно протянула я. — Общение между мной и Ви.

— Потому что в тех переписках всегда оставались бы заперты лишь крошечные частицы нас настоящих. Я прекрасно понимал: продолжи в том же духе — станет только хуже. Но как признаться во всем, по-прежнему не имел ни малейшего понятия.

— А я решила, будто потеряла лучшего друга.

— В то время как я отчаянно надеялся, что Леви значит куда больше.

— Я считала все фальшью, — огрызнулась я. — Была уверена, что ты просто используешь меня, чтобы подобраться к Келвину.

— Проклятье, знаю. Осознаю, насколько нелогично вышло. Ты смотрела на меня и видела исключительно врага своего брата. А мне до одури хотелось, чтобы ты разглядела меня настоящего. Ви же превратился в помеху.

— О-он... — я собиралась возразить, однако вовремя вспомнила собственное едкое сожаление в первые месяцы брака — сожаление о том, что не попыталась узнать мужа получше.

Каково же Леви было находиться рядом и понимать, что я совершенно его не замечаю? Сколько раз взгляд скользил сквозь него, пока все внимание доставалось виртуальному собеседнику в телефоне?

Собственная слепота приводила меня в бешенство, однако оставалось загадкой: поверила бы я в признание, прозвучи оно чуть раньше?

Наверняка снова свела бы все к Келвину.

Черт возьми. А ведь Леви прав. Сколько же власти над собственной жизнью я неосознанно отдавала брату? Сколько раз собственноручно душила счастье, выискивая подвох и ожидая очередного хода?

— Черт, ну и дров же мы наломали.

— И не говори, — со вздохом признал он.

Должно быть, именно это испытала Лили, осознав, насколько жестоко заблуждалась на протяжении четырех долгих лет. Привычная картина мира рухнула. И одновременно все наконец-то встало на свои места.

Острый укол в виске послужил тревожным сигналом: глубоко погружаться в мысли было попросту опасно. Я принялась массировать пульсирующую точку, пытаясь прогнать боль.

— Что такое? Начинается мигрень?

— Похоже на то, — отозвалась я. — Пойду приму таблетки.

— Давай скорее, — взмолился он. — Меньше всего хочется доводить тебя до приступа.

— Это и есть та самая скрытая причина молчания?

— После недавнего приступа — да.

Я тяжело вздохнула.

— Нельзя носиться со мной как с хрустальной вазой. А умалчивая правду, ты делаешь только хуже.

— Знаю. Но тебя только-только отпустило, и я не... Утекло столько воды, что банально не представлял, как подступиться.

— Напоминает историю с мигренями, которые я утаивала до тех пор, пока не загремела в больницу.

— Да. Один в один.

— А я-то все ломала голову, с чего вдруг ты так легко простил. Оказывается, у самого рыльце было в пушку.

— Не без этого, но главная причина в том, что я физически не способен долго на тебя злиться.

Я отвела взгляд, прекрасно осознавая, что испытываю то же самое. За пеленой гнева скрывалась щемящая нежность. Этот человек по-прежнему значил для меня больше всех на свете. Одна скрытая правда не могла перечеркнуть всего хорошего, что Леви для меня сделал, и тех бесчисленных моментов, когда приходил на помощь.

— Злись сколько душе угодно, — мягко произнес Леви. — Но, прошу, выпей лекарство и ложись отдыхать. Я постелю себе в гостевой.

Он вышел из комнаты прежде, чем успела вымолвить хоть слово, а я без сил откинулась на спинку дивана, устремив взгляд в видневшееся за окном небо.

Как бы поступила на моем месте бабушка? Стала бы упиваться собственной обидой?

Но ее в свое время предали и бросили. Окончательно и бесповоротно. Поступок Леви даже в подметки не годился той боли. И где-то в глубине души во мне зрело подозрение: а не жалела ли она о том, что обрекла себя на одиночество?

Велела бы бороться за свое счастье? Или заявила бы, что любовь не стоит подобных душевных терзаний?

Так или иначе, ответа я уже не получу. Бабушки больше нет. И со всеми повисшими в воздухе вопросами предстоит разбираться в одиночку.

Как же хотелось уснуть, когда следовало, но я лежала без сна, раз за разом прокручивая в голове случившееся.

Леви оказался Ви. Он слишком долго тянул, прежде чем признаться.

Я злилась.

И все же тоже причинила ему боль.

Но, несмотря ни на что, я до одури скучала по спящему рядом Леви.

Мы делили спальню лишь с начала мигрени, но я с пугающей быстротой привыкла. Привыкла, засыпая, вслушиваться в его мерное дыхание и ощущать, как тепло смешивается с моим.

Злость на саму себя переполняла. Чтобы уложить все в голове, требовался сон, но сомкнуть глаз не выходило: я безостановочно придумывала, что еще стоило бы высказать.

Со вздохом свесив ноги с края кровати, я поднялась. На часах, должно быть, значилось раннее утро, и надежда уснуть таяла с каждой минутой. Мелькнула мысль спуститься в гостиную и почитать на диване, но я прекрасно понимала — хочется совсем иного.

Не успела опомниться, как ноги сами принесли меня к спальне Леви. Ладонь легла на дверную ручку; интересно, переворачивается ли в гробу бабуля? Она всегда учила бежать без оглядки от мужчин, причиняющих боль.

Но ведь и я ее причинила.

Леви хранил тайну — ту, что обязан был доверить мне, — однако постепенно доходило: у него просто больше никого нет. Даже если в жизни действительно существую только я, ложь остается подлостью. И все же я могла перешагнуть через нее.