А мне ужасно-ужасно хотелось… поверить, довериться и спрятаться за спиной Кирилла. Но все сохранившиеся у меня воспоминания, связанные с Альфредом и его бабушкой, вызывали в душе тихий ужас.

Особенно после его явления в сад.

Я теперь четко понимала, что в опасности не только Сеня. Мой сын — лишь дополнительная возможность причинить боль.

Если Парланд имел при себе фотографии Кира той зимой, чтобы нас рассорить, значит, он следил за ним, или, как считает сам Кирилл, за его матерью.

Принимая во внимание, что Клара на мой вопрос совершенно спокойно ответила:

— А маму зовут Нонна…

Очень трудно было поверить, что в истории с Алем, этих самых «Нонн» может оказаться две. Вот и выходит, что Кир наверняка прав.

И мама Клары тоже в опасности.

Но это же не все тревоги?

Так много событий, произошедших в короткий промежуток времени, в голове никак не укладывались по полочкам. Я просто не успевала определиться: что, кто, где, когда и почему. От этого было ещё беспокойнее.

Вроде бы вот только я выдохнула, когда Кирилл избил обнаглевшего Парланда. А вот уже мы с детьми сидим в полицейском участке, и я рассказываю им сказку про Винни-Пуха, чтобы отвлечь от переживаний. И вдруг мы все внезапно едем к Аглае Семёновне за вещами.

— Любушка, любовь моя, вы переезжаете ко мне, — безапелляционно заявил Кирилл.

И я ведь не смогла сопротивляться, потому что очень-очень хотела спрятаться за его широкой спиной.

Но это ведь неправильно?

Натуральное свинство с моей стороны создавать для Кирилла, который ничуть и ничем не заслужил, все вот эти бесконечные проблемы.

А ведь Парланд — это огромные проблемы!

Его настырность, упорство, деньги и связи — всё это может очень сильно испортить Кириллу и его семье жизнь.

Да, на меня сейчас свалились такие новости и переживания, что я не справлялась. Никак.

В тот момент, когда Кир обнял меня и прошептал то, что я и не надеялась никогда от него услышать, я была самая-самая довольная, хоть и не имела на это абсолютно никакого права.

Но я была безумно счастлива!

Как не растаять от восторга и радости, услышав невозможное:

— Любушка, милая, я подожду, пока ты примешь, что ты — моя любимая женщина и твои заботы — мои заботы.

Это было так невероятно прекрасно, но совершенно-совершенно недопустимо. Я не имела никакого права на такие усилия и жертвы со стороны Кирилла.

Ведь я, мало того что легковерная идиотка, которая повелась на сказки Парланда, так я же ещё и родила ему ребёнка вне брака.

— Легкомысленная, гулящая дрянь! — вот что должна думать обо мне матушка Кирилла.

А у меня даже нет контраргументов, потому что, будем откровенны, это я и есть.

При этом совершенно неожиданный искренний восторг Клары оттого, что мы с Сеней переехали к ней поближе, был очень приятен, да.

Кларочка откровенно радовалась, грела своим светом всех вокруг. Не улыбаться ей было невозможно, правда.

Но это — Клара, она такая, волшебная.

А Кирилл?

О! Он оказался просто невероятным. Потрясающим.

Он ведь устроил нас в своей квартире, организовал для незваных гостей ужин, вообще, позаботился о внезапно свалившемся ему на голову обременении максимально.

И всё это легко, просто, весело, без надрыва и не «через не хочу» или сквозь зубы.

Так, как будто, ну, хотел позаботиться.

Боже!

Он утром отвез нас в сад, потом слал днем всякие милые сообщения вроде: «Любушка, малышка! Что там со списком для магазина? Жди меня, дорогая, скоро буду!» или «Любовь моя, выехал к тебе. Встречай. Скоро зацелую тебя, сладкая моя девочка».

И ведь приехал! И повез в кафе, а потом в огромный гипермаркет, куда выпустил со словами:

— Красавица моя, возьми все, что хочешь и может понадобится. Тебе должно быть комфортно. Помни, ты это делаешь для нас, милая.

Чуть не расплакалась, потому что он же еще и шепнул:

— Будешь заморачиваться из-за денег, ночью сладко накажу…

И я, как дура, полыхая щеками и хихикая, бегала по гипермаркету бешеной белкой, а он возил тележку, посмеивался и изредка ловил меня в объятья, чтобы поцеловать.

Это было невероятно.

Я никогда в жизни не ходила в магазин таким образом. Я никогда не делала покупки для семьи, где есть главный мужчина: добытчик и защитник.

Никогда-никогда-никогда.

Когда мы погрузили пакеты в багажник и поехали сначала за малышами в сад, а после — за Адель Варисовной на работу, я смотрела на него и умирала в душе от восторга и нежности. И ужаса.

Кирилл — идеальный, сказочный. Во всем, что он делает, как говорит, что думает — он обалденный.

А его отношение ко мне? Такое трепетное, бережное, удивительное. Ведь я его совершенно точно не заслужила. Или та нежность, с которой он меня касался? А как ласково целовал?

Непередаваемо и просто невероятно. Я ведь совершенно не представляла раньше, сколько эмоций и восторга может подарить лишь поцелуй!

Правильный.

С тем самым человеком.

Ведь даже самые страстные, горячие и яркие поцелуи Аля никогда не вызывали в моей душе такого трепета, переживаний и эмоций.

Потому что тогда рядом был какой-то.

А сейчас — тот самый. Которого я совершенно точно недостойна.

И не имею права портить ему жизнь, подвергать дополнительной опасности его семью.

Нет.

Я не должна и не могу!

Это значит, нам с сыном непременно нужно уехать. Куда угодно, в любую глушь, лишь бы побыстрее и подальше.

Парланды не остановятся в своих наездах и провокациях, а так, мы исчезнем, и у Альфреда не будет возможности и смысла таскаться в сад.

А с остальным, хочется верить, что Кир и отец Клары справятся.

Да, пусть Кирилл сосредоточит все силы на том, чтобы защитить маму и Клару. Если что-то случится с малышкой, я просто не переживу.

'Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, тёмная даль.

Тает стаей город во мгле,

Осень, что я знал о тебе.

Сколько будет рваться листва,

Осень вечно права…'

Ю. Шевчук «Что такое осень»

Несмотря на то что в настоящее время не все в жизни Альфреда Александровича Парланда было прекрасно и удивительно, а некоторые синяки пришлось, кстати, замазывать и обезболивающего все же выпить, прибыл он с традиционным родственным визитом в приподнятом настроении.

Расцеловал в прихожей любимую бабушку, восхитился ее цветущим видом и прической, как внимательный и заботливый внук, презентовал букет белых хризантем и коробку марципана ручной работы. Был от души обласкан самой важной в жизни женщиной и, как обычно, приглашен к столу.

Да и вообще, в этот раз визит к драгоценной Мими начался с приятных новостей. Устроившись в столовой за чаем, Альфред Александрович улыбнулся своей любимой бабушке очень довольно:

— Представляешь, какая радость. Внезапно эта дрянь в больницу загремела. А тут как раз Ивченко из отпуска явился, да чистку на кафедре своей устроил. Там такой шум поднялся. Вот выйдет эта тварь из клиники, а её отовсюду попёрли. Надо только подсуетиться сейчас, чтобы она меня Борису Павловичу порекомендовала.

Мария Фёдоровна, разливая чай, неодобрительно поджала губы:

— Лучше бы ей оттуда не выходить.

— Ну, никто точно не знает: насколько она туда отправилась, — внук, принимая изящную фарфоровую чашечку, благодарно поцеловал сухую морщинистую щеку. — Предварительно, ходят слухи, что на неделю, может, на две. О том, что там с ней случилось, болтают, естественно, разное. Мне-то она про эндокринолога говорила…

— Нет, милый мой, речь идет о другом. Хорошо бы, чтобы она оттуда никогда не вышла, — Мария Федоровна посмотрела на единственного своего бесценного родственника очень выразительно.