— Офигеть, картина! — говорит мой прекрасный сын.

Да, молодая уже немолода, и пришло мое время быть чуть более внимательной к себе. И не только к себе.

Больше ведь некому позаботиться…

Так, пессимистичные мысли очень хотелось отогнать, но они кружили внутри, так что проще оказалось их проговорить:

— Сын вырос. Это, в принципе, и правильно, что он отделяется. У него появляются свои интересы, своя жизнь, свой круг общения. Здорово будет, если хоть раз в месяц станет показываться на глаза, ну а вдруг сможет каждую неделю — так и вовсе выйдет отлично.

Покачала головой: мой Мамонтенок вырос.

И первое мое дело сейчас — отпустить его в свободное плавание, не виснуть на ногах гирей, тоскливой и причитающей: «Сыночка, на кого ж ты меня покидаешь?».

Детям свойственно вырастать и из гнезда вылетать, такие дела.

А грустная ситуация с мужем?

Ну, тут тоже стоит признать: нельзя держать молодого парня на привязи, если чувства его угасли, и любовь прошла. Именно она, как старшая, как умная, как более опытная, должна принять за них это непростое решение. Она не имеет абсолютно никакого права никак ограничивать его счастье, раз уж перестала им являться.

— Нонна Аркадьевна, как вы сегодня? — разулыбалась огромная толпа, набившаяся в палату при утреннем обходе.

Пожала плечами — пока сама не поняла.

— В десять у вас УЗИ, а к двенадцати будут готовы анализы. Тогда я зайду к вам и обсудим перспективы подробнее.

Тут с радостью покивала, попросив до этого времени никого из активных родственников ко мне не пускать:

— Мне нужно четкое понимание картины происходящего, чтобы сделать официальное заявление для близких. Поэтому такая просьба.

— Ну, что же, примерно это я и сказал вашим мужу и сыну. Они, конечно, были удивлены и э-э-э несколько недовольны, — лечащий врач усмехнулся, а я представила, как там Кир продемонстрировал семейный темперамент Зарецких, совмещенный с воспитанием и поддержкой Азарова.

Трындец. Хорошо бы там обошлось без вызова охраны.

Распрощались до поры, и я от души понервничала все время до самого УЗИ.

В кабинет входила осторожно, но с замиранием всего и везде. Чуть ли не на полусогнутых. Плохо воспринимая окружающую реальность и крепко сцепив зубы.

Слава всем богам далекого космоса и обитаемых галактик! Не помню, чтобы я за последние годы была так счастлива, как в тот момент, когда кабинет наполнил мерный, активный и очень бодрый перестук.

Мой малыш! Сердце стучит…

— Выдыхаем, тревожная мамочка. Все будет хорошо. Крошечка в порядке. Да, тонус есть, но вы уже в надежных руках, так что нет повода для беспокойства, — пожилую даму, сидящую за аппаратом ультра-звуковой диагностики хотелось обнять и расцеловать, но я вежливо поблагодарила, вытерла с живота (и не только) гель, оделась и возвратилась в палату.

— Как я и предполагал: по анализам картина спокойная. Всё у вас в целом нормально для вашего срока. Нужно будет только чуть-чуть полежать, отдохнуть. Спокойствие, поддерживающие препараты, немножко релаксантов. Вот снизим тонус за пару недель, и все будет прекрасно, — наверняка таращилась на врача сияющими глазами и выглядела дурочкой, но сейчас мне было совершенно все равно, что он там обо мне подумает.

Малыш в порядке. Я — нормально. И это, правда, прекрасно!

— В таком случае, я готова пообщаться с родственниками, — улыбнулась радостно.

Все же дети — это счастье. Несмотря на обстановку снаружи, внутри меня растет чудо. И я, наверное, готова даже своим восторгом поделиться.

Удивительно, но когда открывается дверь, то вижу я не хмурого мужа или тревожного сына.

Нет.

Бабушка Адель вплывает в палату с двумя объемными пакетами, выгружает из них на стол и в холодильник всякие разрешенные вкусности и полезности, и устраивается рядом с кроватью на стуле:

— Ноннушка, с врачом я уже переговорила. Поздравляю, милая. А теперь давай, делись, чего надумала тут, золотая моя девочка.

Вздыхаю, но покорно начинаю по пунктам и подробно излагать свои ночные размышления: и про работу, и про детей, и про Андрея.

Адель Варисовна слушает внимательно, временами кивает, где-то хмыкает, но после горьких слов о грядущем разводе, неожиданно гладит по голове и тяжело вздыхает:

— Это все гормоны, моя хорошая. Но ты же у нас умненькая? Помнишь, что принимать решения, не собрав информацию и как минимум еще два мнения, кроме своего — неосмотрительно?

Все понимаю, но так обидно, так больно там, в душе.

Ведь я же его… люблю. И он же раньше тоже… говорил, что я… ему… ну…

Адель, всплеснув руками, извлекает из кармана белый платочек и утирает мои, текущие рекой, безмолвные слезы.

— Тебе сейчас радоваться надо, а ты рыдать наладилась. Нонна, смотри на меня! У тебя все хорошо: дом, сын, дочь, муж. Все в порядке. Поверь, старой бабушке со стороны виднее. Выдохни осторожно, ляг поудобнее и наслаждайся тишиной. Пока есть возможность.

Как и всегда раньше, рядом с этой мудрой женщиной, которая стала Киру отличной бабушкой, а мне — наставницей и безусловной поддержкой, в лучшее верится.

Поэтому я только признательно покивала, услышав обещание Адель, что с детьми все будет хорошо, за домом она присмотрит, а работа моя — совершенно не повод волноваться:

— Вообще, бери больничный, а потом сразу в декрет. И пусть эти наглые морды от науки и хамоватые чинуши утрутся. А если рискнут чего-то тебе сказать, да я их по трудинспекциям и судам затаскаю…

Отпустив с миром воинственно настроенную бабушку к любимым приобретенным внукам, устроилась на кровати, как и советовали, поудобнее, вздохнула и решила все ж таки подремать.

Но не успела я даже прикрыть глаза, как вдруг увидела: задрапированное оранжевой органзой, окно моей палаты на третьем этаже начало открываться.

'Вечный покой сердце, вряд ли, обрадует

Вечный покой для седых пирамид

А для звезды, что сорвалась и падает

Есть только миг, ослепительный миг…'

Л. Дербенев «Есть только миг между прошлым и будущим»

Кирилл

Как мы охренели, когда с Андрюхой по темноте уже прилетели в клинику, не пересказать.

Ну, место приличное, чистенько кругом, все вежливые. Но эти м-м-м удивительные люди пакеты с вещами у нас взяли, но ни за любовь, ни за деньги внутрь не пустили.

Вот это номер.

— Утром попробуйте, может, ей лучше станет, — буркнула недовольная дежурная медсестра и исчезла в недрах заведения.

Капец, короче.

Ночь у нас прошла без сна. Кто удивлен?

Андрюха сначала долго сидел с Ларчиком, она там ему чего-то вкручивала из своего, девочкового. А он только согласно угукал или отнекивался. Ну, ничего, я в систер верю, все, что ей надо, она из отца своего сейчас вытряхнет. Деятельная у нас растет барышня. Эту бы энергию, да в мирное русло, но пока, увы, некуда.

Когда Кларисса уснула, и Андрей явился на кухню, слово взяла Адель Варисовна:

— Умные, талантливые, бизнесмены — прелесть. О чем-то, кроме денег, думать можете? Про то, что у вас ранимая и тревожная девочка есть, и одна, и другая — кто помнить должен? Клара вся в истерике и капризах. Почему? Мало внимания уделяете. А Нонна себе такого отродясь позволить не могла. А вы и рады?

— Да, мы как-то, ну, малость не на том, выходит, сосредоточены были, так? — а чего тут скажешь, если кругом виноват?

— Вспомните, главное, чего всегда хотела Нонна — любовь, забота и безопасность. А вы что? Обеспечили?

Покаянно пожали плечами.

Как бы да, но получилось, что нет.

А потом мы с отчимом, изрядно «причесанные» и вдохновленные бабушкой, сидели на кухне с чаем, как два идиота.

— Ты понял, что твоё молчание снова намекает про отпуск у отца на пасеке? Давно не разводился? Сейчас-то уже не молод, и печень не казенная… Мало ты в прошлый раз там выпил? — спросил Андрюху.