Я оглядела помещение. Студенты вели себя, как обычно. Смеялись, переговаривались, читали книги, что-то искали в телефонах. И я снова стала частью этой студенческой жизни. Как же я была рада.

— О чём задумалась, Ниночка? — рядом раздался женский голос.

Я подняла глаза и улыбнулась. К нам подошла Таца Икомавна. Она выглядела, как и при нашей первой встрече, вот только в глазах плясали озорные искорки.

— Ой… Как я рада вас видеть, — протянула я, поднимаясь со стула.

— Сиди-сиди, — она положила ладонь мне на плечо. — Завтрак, это самый важный приём пищи.

— Не соглашусь, — с набитым ртом возразил Дима. — Все приёмы пищи важны.

Преподавательница тихо рассмеялась и снова обратилась ко мне:

— Нина, после завтрака, поднимись ко мне в кабинет. Нужно кое-что обсудить.

— Хорошо, Таца Икомавна, — я откинула волосы назад. — Конечно, приду.

Улыбнувшись, преподавательница развернулась на каблуках и зашагала к выходу.

— Как ты думаешь, о чём она хочет со мной поговорить?

— О чём угодно, — пожал плечами Дима. — Но, предположу, что о твоём даре.

На мгновение мне стало грустно.

— Нина, не переживай. Его восстановят так же, как и память.

— Думаешь, я стану хорошим артефактором?

— Нет, ты не станешь хорошим артефактором.

— Нет…? — испугалась я.

Дима усмехнулся.

— Ты станешь самым лучшим артефактором.

Я склонила голову набок.

— Вот зачем ты меня пугаешь?

— Прости, — Дима накрыл своей рукой мою ладонь. — Не обижайся.

Уголки моих губ дрогнули.

— Не обижаюсь, — я отодвинула тарелку. — Знаешь, я, наверное, пойду к Таце Икомавне. Уж очень любопытно с ней поговорить.

— Конечно, иди, — проговорил он, накалывая вилкой сосиску. — Я тебя позже найду.

Я встала и почти побежала к выходу. Мной овладевало волнение. Хорошее волнение.

Поднявшись на второй этаж, свернула налево и, пройдя мимо нескольких кабинетов, остановилась около двери с номером четыре.

Сердце билось чаще обычного. Я огладила юбку и поднесла кулак к двери, чтобы постучать, и замерла, услышав:

— Входи, Нина.

Я толкнула дверь и вошла.

Таца Икомавна сидела за столом и рассматривала документы.

— Присаживайся, — она указала на кресло, стоявшее у стола.

Я села и невольно устремила свой взор на фотографию, висевшую на стене. На которой была изображена мама и Таца Икомавна. Молодые и счастливые.

Преподавательница перехватила мой взгляд и обернулась. Её лицо на мгновение стало задумчивым. Потом она повернулась ко мне и с теплотой сказала:

— Из-за воздействия на мой дар, я, в нашу первую встречу не поняла, что ты дочь Зои. А сейчас вижу… У вас ауры очень похожи.

— Я маму почти не помню, — мой голос дрогнул. — Мне было пять лет, когда они исчезли. Расскажите, какая она была?

Женщина откинулась на спинку кресла. Её взгляд стал далёким, будто она смотрела сквозь время.

— Она была искренняя, добрая, преданная, — преподавательница помолчала. — Зоя никогда не врала. Она говорила то, что думала. У неё было мягкое сердце… И она постоянно о тебе рассказывала.

Таца Икомавна добродушно улыбнулась, вызвав улыбку и у меня.

— Она любила рисовать, — продолжила она. — Каждая её картина — шедевр. Вкладывала в каждую частичку своей души. Она видела мир глубже… Зоя была замечательная.

У меня защипало в глазах.

— А каким был папа?

— А вот он был прирождённым лидером, — Таца Икомавна вздохнула. — Очень умный был мужчина.

Я смахнула тыльной стороной ладони выкатившиеся слёзы.

Она замолчала, посмотрела в окно и, после непродолжительной паузы задумчиво произнесла:

— Я очень рада, что их имена восстановят в истории М. О. С. Т. Они столько разрывов залатали. Настоящие герои.

— А что будет с бывшим ректором? — спросила я, сжав кулаки.

Лицо Тацы Икомавны исказилось ненавистью и злобой.

— Будет суд и справедливый приговор, — сказала она. — Такие мрази должны гнить в тюрьме. — Преподавательница посмотрела мне в глаза, — Ниночка, теперь всё будет хорошо.

— Я… — начала было я говорить, но осеклась.

Раздался телефонный звонок. Таца Икомавна взяла трубку и приложила к уху.

— Да, — сказала она и, взглянув на меня, дотронулась ладонью к груди извиняясь. — Она выйдет в конце сентября. Нет. Не в отпуске. На переподготовке. Да.

Я перевела взгляд в окно.

— Сезоны, дорогая моя, никто не отменял. У нас зима с ноября по март. — Преподавательница закрыла трубку ладонью и обратилась ко мне: — Ниночка, ты можешь идти. Чуть позже я передам тебе расписание наших занятий. К первому сентября восстановим твой дар. — Опустив руку, продолжила: — Количество часов должны быть отработаны. Иначе будет висеть долг по лекциям…

Я встала и, перейдя на шепот, произнесла:

— Спасибо… И… До свидания.

Она тепло улыбнулась мне и вернулась к собеседнику:

— Конечно, суммируйте. Это всё будет внесено в таблицу…

Я вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. Напротив, прислонившись к стене, стоял Дима и смотрел на меня.

— Ну, наговорилась?

— Ага. Будем всё лето заниматься.

Он оттолкнулся от стены, шагнул ко мне и обнял за талию.

— Я тоже знаю, чем мы будем заниматься всё лето, — с усмешкой произнёс мой страж.

— Догадываюсь, — пряча улыбку, сказала я.

Глава 36

Лето пролетело как один день.

Три раза в неделю я занималась с Тацей Икомавной. И это были самые изматывающие, самые тяжёлые часы в моей жизни.

Она оказалась самой требовательной преподавательницей, с которой мне приходилось сталкиваться.

Она не прощала ошибок, не делала скидок на то, что я только начала учиться. Она заставляла меня повторять одно и то же десятки раз, пока у меня не начинали дрожать руки. Она требовала, чтобы я прислушивалась к себе и «взращивала» дар.

— Стать артефактором может каждый, а вот стоять напротив тьмы, могут единицы. Ты должна стать лучшей! Иначе тьма поглотит тебя, — говорила она почти на каждом занятии.

В свободное время я рисовала. Иногда до позднего вечера. Мой альбом пополнялся цветами, пейзажами и портретами.

Конечно же, читала. Читала много. Таца Икомавна давала мне списки обязательных к изучению учебников.

Иногда я даже засыпала, уткнувшись в книгу. Аглая осторожно будила меня, и я падала на кровать.

Постепенно академия перестала быть для меня чужим местом. Я познакомилась почти со всеми студентами.

В выходные мы ходили в походы. За академией протекает река, на берегу которой мы разбивали палаточный лагерь. Мы с Димой подолгу сидели около костра и смотрели на звёздное небо.

Всё время я поддерживала связь с бабушкой. Мы переписывались с ней, и, когда она написала, что вернулась в Воронеж, я напросилась на беседу с ректором.

Мне удалось отпроситься у него домой. Уж очень я соскучилась по роднуличке.

Киавтуит, к сожалению, мне не выдали. Георгий Владленович покачал головой и сказал:

— Его нельзя использовать для личных поездок. Лети на самолёте. Академия всё оплатит.

Дима был очень огорчён, узнав об этом. Даже ходил к ректору, чтобы уговорить переместить меня домой. Но Георгий Владленович был непреклонен.

Весь день он ходил за мной по пятам и хмурился.

— Ты надолго уезжаешь? — спросил мой страж, когда я закидывала в чемодан вещи.

— На пять дней.

— Это долго.

Я подняла на него недоумённый взгляд.

— Дима, я соскучилась по бабушке.

— Прости… — вздохнул он. — Понимаю.

Я подошла к нему, и мы обнялись.

— Мне уже плохо без тебя, — тихо вымолвил мой страж.

— Эти дни быстро пролетят. Через неделю я вернусь.

— Неделя… — простонал Дима.

На служебной машине меня отвезли в ближайший аэропорт. Дима поехал со мной. В аэропорту он помог мне с чемоданом.

И, стоя у терминала, прижал меня к себе так, что у меня перехватило дыхание.