Она самодовольно улыбнулась и, развернувшись, зашагала по коридору.

Фёдор Николаевич проводил её взглядом и посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок.

— Нина, — нарочито мягким голосом обратился он ко мне. — Должен напомнить, в академии есть правила, и их нужно соблюдать.

— Я… Я… Знаю… Но, мы ничего не нарушали… — запинаясь начала я оправдываться.

— Фёдор Николаевич, можно с вами переговорить? — Дима шагнул вперёд, закрыв меня собой.

— Позже, Дмитрий, — отрезал ректор. Прикрыв глаза, обратился к собравшимся: — коллеги, можете вернуться к своим обязанностям.

Преподаватели скрылись за дверями, и коридор опустел.

— Нина, зайдите ко мне в кабинет, — велел Фёдор Николаевич, — Дима, задержись на пару слов.

Страж повернулся ко мне.

— Нина, я не видел, что она шла за мной. Я не знал…

Я бросила быстрый взгляд на ректора и прошептала:

— Задержи его как можно дольше.

На лице Димы промелькнуло недоумение, но, кивнув, едва слышно произнёс:

— Постараюсь.

Натянуто улыбнувшись, я обошла его и направилась в кабинет ректора.

— Фёдор Николаевич, у меня к вам несколько вопросов, — услышала я голос Димы.

Победно улыбнувшись, вошла в помещение и закрыла за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Я прижалась спиной к деревянному полотну и оглядела кабинет.

Ничего не изменилось, только на столе бумаг прибавилось. Мне были нужны картины. Оттолкнувшись от двери, метнулась к ближайшему пейзажу.

Дрожащими пальцами сдвинула раму и заглянула за холст. Пусто.

Вторая картина. Третья. Четвёртая. Я перебегала от одной к другой и ничего. Не было журнала!

— Где же ты… — теряя терпение, прошептала я. — Ну где?

Я обошла весь кабинет. Заглянула за все картины. Ничего.

Призрак сказал, что журнал находится за картиной, но его нет. Может, ректор перепрятал?

Или привидение меня обмануло?

Я стояла посреди кабинета, тяжело дыша. Мысли метались. Казалось, из рук ускользает спасительная верёвка, и я вот-вот свалюсь в глубокое ущелье.

Доносились приглушенные голоса. Дима говорил ровно, спокойно. Фёдор Николаевич бросал короткие фразы.

— … правила существуют для всех, Дмитрий.

— Я понимаю. Но Паулина…

— Она импульсивная девушка. Это не нарушение.

Нервно сглотнув, я опустилась в кресло ректора и вцепилась в подлокотники.

— Я сам разберусь с Паулиной, — раздраженно произнёс Фёдор Николаевич. — И с Ниной поговорю…

Я перевела дыхание.

У меня мало времени. Вернее, его совсем нет. Надо найти журнал!

Мой взгляд упал на сигаретницу. Небольшая деревянная шкатулка стояла на краю стола.

Руки потянулись к ней. Я взяла её и поставила перед собой. Красное дерево, гладкое и отполированное. На крышке изображен лес, горы и выгравировано название академии. Я приподняла крышку. Внутри лежали сигареты. В нос ударил резкий запах табака.

Я хотела уже закрыть крышку, но что-то меня остановило. Крышка сигаретницы показалась мне слишком толстой. По краям виднелась тонкая, едва заметная щель. Я провела пальцем по краю и, почувствовав рычажок, нажала на него и открылся потайной отдел.

Я задержала дыхание, увидев тетрадку в кожаном переплёте.

Схватив её дрожащими руками, засунула под водолазку, за спину. Прохладная обложка обожгла кожу. Поставив сигаретницу на место, вскочила и отошла к окну.

В это мгновение дверь распахнулась.

Ректор вошёл и, не удостоив меня взглядом, направился к своему креслу.

Я смотрела на него, стараясь не выдавать волнения. Журнал, будто раскалённое железо, жёг спину.

— Итак, Нина, — произнёс Фёдор Николаевич, садясь в кресло, — давайте поговорим.

Глава 24

— Давайте, — я расплылась в фальшивой улыбке.

Я прижалась к панорамному окну, чувствуя каждую неровность кожаного переплёта. Если ректор только заподозрит…

Вдохнув и медленно выдохнув, я усилила щит.

— Вы уже достаточно взрослая девушка, чтобы понимать, что в такой уникальной академии будут строгие правила? И их нельзя нарушать.

— Я ничего не нарушала, — ровным голосом сказала я.

— Не нарушали? — он изогнул бровь. — А скандал в коридоре, который вы устроили?

Внутри меня поднялась волна негодования.

Глаза Фёдора Николаевича сузились. Почувствовав лёгкое давление на ментальную защиту, я, сжав кулаки, расширила щит.

— Интересно, — в его голосе появилась странная интонация. — Вы уже умеете ставить щит. Быстро учитесь.

Я лишь слегка качнула головой.

— Похвально, — оскалился ректор и, откинувшись на спинку кресла, продолжил: — ваши способности впечатляют.

Я промолчала.

Он подался вперёд.

— Вот только ваши способности вас не спасут… от отчисления. Если вы ещё раз будете замечены в скандале, — Фёдор Николаевич сделал паузу, — я буду вынужден вынести вопрос о вашем исключении из М. О. С. Т.

Я замерла и переспросила:

— Исключении? — мой голос дрогнул.

— Да. Можно добавить стирание памяти, если нанесёте увечье другим студентам.

Внутри всё оборвалось. Стирание памяти! Этого нельзя допустить!

— Студент, который не соблюдает правила, не может оставаться в академии. А память о том, что он здесь был, должна быть стёрта. Для его же безопасности.

Фёдор Николаевич выглядел очень довольным, будто нашёл решение сложной задачи.

И меня осенило!

Он намерен использовать Паулину, чтобы выгнать меня из академии. Она спровоцирует новый скандал и меня…

Я сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

— Понятно, — ровным голосом сказала я.

Ректор поднял бровь.

— Что вам понятно, Нина? — переспросил он, склонив голову.

— Больше никаких скандалов.

Фёдор Николаевич смерил меня изучающим взглядом и после непродолжительной паузы произнёс:

— Тогда идите.

Кивнув, я попятилась к двери. Медленно, не отрывая взгляда от ректора. Упёршись о деревянную преграду, нащупала ручку и толкнула дверь.

Переступив порог, закрыла дверь и шумно вздохнула.

— У меня мало времени… — обеспокоенно пробормотала я и поспешила в свою комнату.

Влетев в неё, прислонилась к стене. Аглаи не было. Облегчённо выдохнув, подошла к кровати и рухнула на неё.

Достала журнал и положила на колени. Я провела пальцами по кожаному переплёту. И, собравшись с духом, открыла первую страницу.

Почерк был ровным, аккуратным, с лёгким наклоном вправо. Тот, кто писал, был педантом. Каждая буква на своём месте, каждая строчка выверена.

Я листала страницы, чувствуя, как нарастает тревога. Перед глазами мелькали незнакомые фамилии, инициалы, должности, отчёты, схемы. И вдруг я замерла.

Вот оно.

Я прочитала знакомую фамилию и родные имена.

Страж Михаил Векшин.

Артефактор Зоя Векшина.

Папа и мама.

Казалось, я смотрела на эти строчки, не в силах отвести взгляд.

Сморгнув выступившие слезы, отложила журнал, встала и пошла в ванную, чтобы умыться.

Холодная вода обожгла лицо. Выпрямившись, посмотрела на отражение в зеркале. Бледная… Испуганная…

Вытерев лицо махровым полотенцем, вернулась в комнату и села на кровать.

Открыв тетрадь, я погрузилась в текст. Я не читала. Я «видела» написанное.

Почувствовав запах чего-то гнилостного, я слегка поморщилась. А услышав металлический скрежет и завывание ветра, я вздрогнула. Мир вокруг меня исчез… Я провалилась в чужую память, как в глубокий колодец.

…

Семь человек стояли под порывами ледяного ветра. В сером тумане угадывались очертания гор. Их острые пики, покрытые снегом, проступали сквозь мглу, напоминая клыки огромного зверя.

Молодой мужчина с тёмными волосами вышел вперёд.

Это был мой отец. Я узнала его сразу.

На шее я заметила желтый киавтуит. Папа сжал его и что-то произнёс. Я не разобрала слова, но почувствовала, как воздух задрожал.