Если я сейчас подниму шум и разберу эту стенку на глазах у полусотни человек, то получу двоих спящих в стенках клетки. А потеряю всё: к вечеру в песках узнают, и шестерых прикончат раньше срока или увезут ночью, и я не найду ни их, ни костей.

Решено. Эти никуда не денутся. До «Точки» пять суток, из них сутки на перегрузку. Доберусь позже и накрою всех разом. Сначала мальчишки.

«Печора» дала гудок. На причале засвистели, отдавая швартовы.

Вместе с ней уходила и папка Жимина. Ничего, полежит.

Сначала пески. Потом вернусь сюда и вытрясу всю эту колонию до последнего человека, вместе с артелью и мастерскими, но для этого понадобится хорошее такое усиление. Я развернулся и пошёл к стоящему неподалёку мотоциклу.

Западные ворота миновал в начале девятого.

Песчаник шёл ровно. По бокам в рамах две канистры с водой и бензином, в сумке свёрток с лепёшками и вяленым мясом, поперёк седла — дробовик в чехле. Задача на день простая: своими глазами посмотреть, что там за храм, посчитать людей и понять, сколько у меня осталось времени.

Дороги как таковой здесь нет. Первые полсотни километров идёт щебень, утрамбованный до звона, потом начинается песок, и колея то ныряет под бархан, то выходит из-под него. На солончаке след держится неделями, белая корка его не отпускает, а закончился солончак — и снова гадай.

К одиннадцати утра горизонт от жары начал плыть, и слева показалось озеро, которого на самом деле нет.

Прииск открылся во втором часу дня. Я обошёл его по дуге, километрах в трёх, чтобы не попадаться на глаза, и вышел на дорогу от промывочной установки, ту, что уходит на запад. Над плавильней стоял дым, и его относило в сторону города, на восток.

Через час с небольшим я увидел зелень.

Низина в стороне от дороги, там несколько сотен пальм с живыми верхушками, трава по краю, каменная кладка колодца и над ней журавль с противовесом. Я сбавил ход, посмотрел и поехал дальше.

Через полчаса увидел борозду. Она шла поперёк дороги метрах в восьмистах впереди, это был не след, а именно борозда, шириной с товарный вагон. Я заглушил мотор и полез на камень посмотреть.

Ургах. Песчаный змей, всё как в справочниках: пластины внахлёст, слепой, и длина такая, что хвост ещё лежал под барханом, когда голова уже вышла на солончак. Он прошёл через дорогу не торопясь, ушёл под песок, и на колее осталась насыпь мне по колено.

Ниже по гряде сидели тараканы. Я насчитал девять, потом ещё четыре в стороне, потом бросил. Они лежали кучками по всему южному склону и грелись, и склон от них казался мокрым. Такого скопления разом опасных, но не агрессивных тварей я не видел ни в одном мире.

Объехал по низу, на второй передаче, а потом четверть часа простоял в распадке, прислушиваясь, не погнался ли следом за мной ургах или эти чёрные твари.

Пирамиды открылись лишь к четвёртому часу.

Мотоцикл я оставил под гребнем и последние полсотни метров прополз. И правильно сделал: на второй ступени ближней пирамиды стоял человек и смотрел в мою сторону, а ещё двое стояли на других пирамидах почти на самом верху и смотрели каждый в свою.

Три, поставленные углом: две рядом, третья смещена к северу и заметно ниже. Большая — с девятиэтажный дом, грани обточены, кладка тёмная, без блеска. Стоят они на каменном основании, вылизанном ветром, и песок с плиты сдувает начисто, наверняка какая-нибудь магия древних.

Подъезд удобный был только один — между барханами. Дорога упирается в камень и заканчивается площадкой, на площадке три машины с глухими кузовами. К северной грани большой пирамиды ведёт тропа, у входа она переходит в плиты, уложенные ступенями, и по сторонам проёма стоят двое.

А посередине, между тремя пирамидами, возвышается каменный стол, на пять метров выше площадки.

Снаружи туда не пройти. Я дважды обовёл его взглядом, стенки отвесные и гладкие. Люди попадают туда, и довольно часто, но попадают через одну из трёх пирамид. Вошёл в проём внизу — вышел наверху.

Посередине стола темнел провал. Идет ли он вниз или это тень от кладки, с моего места было не разобрать, а подняться выше негде, мой гребень оказался самой высокой точкой во всей округе.

В пятом часу двое из машин поднялись ко входу, а те, что стояли там, спустились и сели в тень под кузовом. Смена дозорных.

Я работал щупом, пока хватало терпения.

С первого сошло как с мокрого стекла. Со второго так же, с третьего, с четвёртого. Ни слабого места, ни шва. На прииске амулеты носили единицы, и я тогда считал это знаком начальства. Здесь их носят все, включая водителей и тех, кто сидит наверху с биноклем.

Значит, только глазами. Глазами я вижу восьмерых снаружи: двое у входа, трое на террасах и трое у машин, а сколько внутри — никто не знает.

Дальше считать нечего. Голая плита, укрытий на ней нет, ближайший камень в двухстах шагах и просматривается насквозь со ступеней, дорога одна и заканчивается постом.

Я сполз с гряды спиной вперёд, стряхнул песок с локтей и пошёл к мотоциклу. Теперь я точно знал: штурм малыми силами обречён. Здесь нужны люди, и столько, чтобы хватило на три больших пирамиды разом.

На обратном пути решил заехать в оазис, посмотреть. Ведь это первый невысохший кусок земли в этом мире. К низине я подошёл не по дороге, а с юга, с дальней стороны, и заглушил мотор ещё наверху бархана. Скатился по песчаному языку накатом, закатил мотоцикл в кусты у края, за колючий сухостой.

Потом прощупал низину. Пусто, ни человека, ни зверя. Только это ничего не значит: в порту, на складе, двое подошли ко мне на пять шагов, и я не видел их, пока не приказали поднять руки. Амулет глушит всё. Вниз я спускался медленно и смотрел глазами.

Низина оказалась больше, чем виделась с дороги. Пальм я насчитал десятков семь, финиковых, с тяжёлыми гроздьями плодов, между ними густо росли кусты в человеческий рост, по краю сырого пятна стояла трава. В зелени возилась всякая мелочь, над травой висела мошка, по камню бегали муравьи.

Каменный колодец стоял посередине, он был накрыт простой дощатой крышкой. Рядом торчал столб с рогатиной, в рогатине лежала жердь: на длинном конце ведро на верёвке, на коротком вместо противовеса примотан проволокой старый блок цилиндров от грузовика. Видать, приволокли с прииска и приспособили вместо камня.

Я открыл крышку, потянул за жердь, отпустил и получил полное ведро. Вода холодная, жёсткая, с известью. Выпил три кружки, ополоснул лицо. Финики оказались спелые, я сбил немного и ел, стоя в тени, отдыхал.

И вот тут я задумался: ведь тварей здесь не было.

Час назад я объезжал склон с тараканами и насыпь ургаха. Вокруг на десятки километров всё живое ползает, отдыхает. А тут вода, тень, зелень, мелкая живность в кронах и ни одного следа крупного зверя. Ни борозды, ни помёта, ни разрытого песка.

Ответ нашёлся у входа со стороны дороги.

На вкопанном столбе, выше человеческого роста, был надет череп: крупный, вытянутый, с гребнем и двумя рядами зубов, отбелённый солнцем, внутри на кости нанесены десятки рун на незнакомом мне языке. Второй такой же стоял с северной стороны, на камне.

На щуп череп отозвался. Тихо, ровно, как отзывается работающий прибор. Артефакт, сделанный из остатков твари каким-то неизвестным мне магом. Радиус небольшой, шагов на триста, но в этом радиусе зверя нет.

Я стоял у черепа и разглядывал руны, когда услышал мотор. Пыль от пирамид показалась позже, секунд через двадцать.

Прочь я не поспешил. Отошёл к мотоциклу и лёг в кустах, между сухостоем и пальмовыми стволами. От колодца до меня набиралось шагов сорок.

Вездеход с глухим кузовом сполз в низину и встал у пальм.

Вышли четверо.

Водитель остался у капота и закурил. Двое в рубахах навыпуск, с кобурами на поясах, разошлись: один к колодцу, второй прошёл вдоль зелени по кругу, посмотрел на гребень и вернулся.

Четвёртым вылез Александр Жимин.

Худой, сутулый, лет двадцати трёх, рукава закатаны. Он подошёл к колодцу и взялся за жердь.