— Нет, господин капитан.

— Я не спрашивал.

— Мои вторые сутки не спят. Уговор был: в караул и на посты моих не брать.

— Уговор был на испытание.

— Испытание кончилось?

— Кончится, когда я скажу. — Корнеев посмотрел на меня так, будто прикидывал, во что ему обойдётся этот вопрос. — Спите. Где Рогов отвёл, там и спите, и чтоб до утра я ни одного вашего на станции не видел. Утром ко мне, с бумагой. — Он встал и протянул руку. — Письмо давайте. С моей почтой уйдёт.

Я отдал конверт, в нём лежали письмо Осипова и моё к его матери, а за ним второй, потоньше: недописанное письмо Ерёмина, которое я носил в нагрудном кармане с ночи у разрыва, и мои несколько строк к его родным. Адреса на втором не было, одна фамилия: деревню пусть ищут по спискам. Корнеев прочёл адрес на первом, шевельнул усами и убрал оба конверта в планшет, к своим бумагам.

— Осипов, — сказал он. — Это который краснел?

— Он.

Корнеев кивнул и надел фуражку. Дверь за ним ещё не закрылась, когда за стеной, со стороны караульной, длинно засвистели, следом закричали сразу несколько голосов, и один, молодой, сорвался: «Держи-и!» Корнеев остановился на пороге. Я был уже на ногах, с револьвером, и проскочил мимо него в коридор.

У караульной стоял Брагин без фуражки, с фонарём в руке, и никак не мог попасть пуговицей ворота в петлю. Попал, выпрямился.

— Господин поручик. Пленного офицера увели. Бумага в штаб, на допрос, на телеграфном бланке, с печатью. Я отдал с конвойным. У переезда их затёрло телегами, конвойный потерял. Бумагу принёс телеграфист.

— В фуражке?

— В фуражке.

Больше мне ничего не было нужно. Как Данилов попал сюда, я не знал, но дорога в эти сутки вся шла на север вместе с армией, и телеграфистская фуражка значила в ней не больше любой другой. Какой нужен бланк и какие слова, он знал лучше Брагина.

Я побежал на рампу. Сверху станцию было видно всю, сколько её освещали фонари на столбах и костры обозников за крайним путём. В узких проходах между составами текла на север толпа: солдаты с котелками, раненые, повозка с задранными оглоблями, верховой офицер, который кричал на всех сразу. Крайний путь за последним составом был пуст и тёмен, а за ним начиналось поле.

Фуражку я увидел в проходе между двумя последними составами, на полпути к хвосту: сдвинута на затылок, под ней узкое лицо с редкими усами. Рядом шёл худощавый человек в шинели внакидку, такой прямой, будто шинель на него надели только затем, чтобы закрыть руки. Данилов вёл Сакаи под локоть, бережно, будто доставлял домой подгулявшего начальника, и говорил ему что-то на ухо.

Один из караульных Брагина, прибежавший за мной, вскинул винтовку.

— Ваше благородие, дозвольте…

Я ударил по стволу сверху, и он ушёл в доски рампы.

— Не стрелять! Там люди! — Я обернулся. — Брагин! Твоих по двое — на переезд и вдоль забора к полю. Выходы закрыть, в проходы не лезть, без моей команды не стрелять!

— Есть!

Крылов был уже у меня за спиной.

— Антон. Фуражку видишь? Обойди последний состав по крайнему пути, к хвосту. Встань в конце прохода. К полю их не пускай.

— Есть.

Он пропал за вагонами, а я спрыгнул с рампы и пошёл в проход. Бежать там было нельзя: люди стояли плечом к плечу, сидели на рельсах, лежали на шинелях. Я шёл, раздвигая их локтями, и повторял: «Дорогу, братцы, дорогу». Кто-то выругал меня в спину. Фуражка впереди то пропадала за головами, то снова выплывала под фонарём. Раз Данилов оглянулся, увидел меня, перестал шептать и потянул Сакаи быстрее, уже без всякой бережности.

В конце прохода, где кончался последний вагон и было светлее от костров, над толпой встал Крылов. Винтовку он держал поперёк груди, не целясь, и стоял так, что мимо него было не пройти. Данилов увидел его и встал. Посмотрел на глухую стенку соседнего состава, потом на вагоны последнего и полез между ними, в щель над стяжкой, туда, где за буферами чернел пустой крайний путь.

Я добрался до этой щели, когда Сакаи переваливался через стяжку. Шинель с него слетела, связанные руки мешали, и он лёг на стяжку животом. Данилов был уже на той стороне и тянул его за ворот. Я схватил Сакаи за провод на запястьях и рванул к себе. Провод врезался мне в ладонь, но я его не выпустил, и Сакаи сполз назад, на щебень, мне под ноги.

— Бросьте, Георгий, — вполголоса сказал он с земли, не оборачиваясь. — Партия кончена.

Данилов не бросил. Лицо у него в темноте было белое, рот перекошен, и говорил он Сакаи, быстро и жалобно, а на меня не смотрел:

— Вы же говорили, в последний раз. Вы говорили, после этого всё…

Рука у него нырнула за пазуху и вернулась с револьвером. Позади меня в проходе стояли люди. Позади Данилова был пустой крайний путь, тёмное поле и далеко слева костры.

Данилов выстрелил первым. Пуля ударила в буфер у моего бедра и с визгом ушла вверх. Я выстрелил в щель между буферами, один раз, в грудь, туда, где за ним была только темнота. Данилов сел на рельс крайнего пути, потом лёг набок. Фуражка откатилась к шпале, а карандаш из-за уха упал на щебень.

За спиной у меня шарахнулись, кто-то закричал «японцы!», заржал конь, и толпа в проходе качнулась, как вода в ведре.

— Свои! — гаркнул я, не оборачиваясь. — Пленного взяли! Стоять на месте!

Стали не сразу, но стали. Крылов пришёл по крайнему пути от хвоста, с караульными Брагина. Он наклонился над Даниловым, постоял и выпрямился.

— Переезд закрыт. Забор тоже. Наши все.

— Принял.

Крылов поднял на меня глаза, задержал их на секунду и отвёл. Сакаи сидел на щебне со связанными руками и смотрел то на фуражку у шпалы, то на меня.

Обратно мы шли сквозь ту же толпу, и люди теперь расступались: видели револьвер у меня в руке и связанного человека рядом. Шинель я подобрал у буферов и накинул Сакаи на плечи — показывать всей станции его руки было незачем. Брагин встретил нас у караульной.

— Виноват, господин поручик.

— Утром разберёмся. Двоих внутрь, к нему, одного к двери, одного под окно. Антон, твоего — к двери, в пару.

— Есть.

— И ещё, прапорщик. Утром сдашь его мне. Сам, из рук в руки. Дальше его поведу я.

— Из рук в руки, — повторил Брагин. — Есть.

Бумагу Данилова, телеграфный бланк с чужой печатью и закорючкой вместо подписи, я забрал у него и сунул в карман, туда, где утром лежало письмо Осипова.

Вера ждала на крыльце жилья. Она сидела на ступеньке под фонарём, в тёмном дорожном платье, с платком на плечах, и наматывала на палец узкую бумажную ленту, потом разматывала и наматывала снова. Увидев меня, она встала, а ленту не убрала.

— Выстрела было два, — сказала она. — Вы стреляли или в вас?

— Оба.

Она оглядела меня с сапог до разбитой губы, будто сверяла депешу с копией.

— Данилов, — сказал я.

— Знаю. Часовой у караульной сказал. — Она помолчала. — Живой?

— Нет.

Она кивнула и больше о нём не спросила.

— Тогда я скажу своё, пока вы опять не убежали. — Она протянула мне ленту, мятую, в точках и тире, с часом и минутами карандашом на обороте. — Читать не нужно. На промежуточном разъезде, где брали воду, дежурный принёс Савелию в будку депешу. От Хайчэна: «Первому поезду с Каменного отправиться с разъезда немедленно, перегон до Хайчэна свободен, на приёме путь второй». Знаки старой книги верные, все до одного. В конце отзыв. — Она подняла на меня глаза. — Мы его не запрашивали.

— Отзыв без запроса.

— И не тот. Слово на тот день я знаю, на соседние тоже. Этого не было ни в одном списке. — Говорила она ровно, очень ровно, и голос у неё становился всё тише. — Дежурный сказал, что бумага по форме и держать нас у себя он не станет: за нами у него санитарный. Савелий сказал, что без пометки она не поедет, хоть дежурный сам её толкай. Я пошла в аппаратную и попросила у телеграфиста ключ. Он не обязан был мне его давать. Дал. Я запросила отзыв у Хайчэна отдельной депешей.