— Напишите… — Он не договорил. — Напишите: ваш сын Матвей. Она поймёт.

Я написал. Он сложил мой лист вчетверо, положил к её листу, завернул оба в клеёнку и убрал в нагрудный карман, а пуговицу на кармане застегнул и ещё потрогал снаружи ладонью.

От ворот к фонарю подошёл ефрейтор Фомин. Бутылку он держал на отлёте, за горлышко.

— Ваше благородие. У восточных ворот китайчонок часовому сунул и бегом в гаолян. Сказал — от фотографа.

Бутылка была тёмная, с сургучом на пробке и чужой этикеткой, а под бечёвкой на горлышке сидела сложенная записка. Почерк был тот же, ровный, по прописям: «За ваше здоровье. Послезавтра оно вам понадобится». Ниже стояла одна буква: «С.»

Ходики над шахматным столом в комнате отдыха стояли на без двадцати четыре, и стояли, похоже, не первый день: гирю за эти дни никто не вспомнил подтянуть. Было девятое июля, после обеда. Машину Сучков с утра доводил последними гайками, пробу Белов назначил на вечер, а я пришёл к станционному дому поговорить с Верой и застал партию.

Борис Иванович сидел боком, чтобы перевязь не цепляла доску, и ходил здоровой рукой, не той, к которой привык. Прежде чем взять фигуру, он долго держал над ней пальцы и рассуждал вслух: если сюда, то она туда, а если туда, то вот это повиснет, и тогда опять же… Вера сидела прямо, ходила быстро и после хода снова убирала руки на колени. Один раз Борис Иванович, потянувшись через доску, смахнул краем перевязи пешку. Вера поставила её на ту же клетку, не глядя, и он кивнул ей так серьёзно, будто она поправила запятую в его приказе.

Крылов сидел на лавке у двери, а Жук лежал под столом у Вериных ног. Когда щенок завозился, Крылов наклонился к нему.

— Лежать, Жук. Тут партия. При партии положено как в секрете: кто шевельнулся, того и видно. А тебя, Жук, видно за версту.

Жук положил морду на лапы. Из аппаратной через сени застучал аппарат, коротко и часто, и Вера не подняла головы.

— Хайчэн. Не нам.

Над следующим ходом Борис Иванович думал так долго, что Жук под столом успел уснуть. Потом он снял очки, протёр их краем перевязи, надел и положил своего короля набок.

— Сдаюсь, Вера Николаевна. Пешку вы мне отдали, а я её взял, как мальчишка яблоко с чужого воза, и не спросил, за что дают. — Он посмотрел на доску ещё раз, будто сверял её с бумагой. — Рука тут ни при чём. Рукой я только двигал.

— Это была настоящая партия, Борис Иванович, — сказала Вера.

Он кивнул, поднялся и только тут увидел ходики.

— Стоят, — медленно сказал он. — И с какого же дня они у нас стоят? — Он подтянул гирю здоровой рукой, цепь прогремела, вынул свои часы, перевёл стрелки и тронул маятник. Ходики пошли. — Мне к аппарату, Вера Николаевна. До вечера я там.

Вера стала складывать фигуры в ящик, по одной, белые к белым.

— Вера Николаевна. Разрешите несколько минут. Не по делу.

Крылов встал, взял Жука под мышку и вышел, ни на кого не глядя. Вера дособирала белых и взялась за чёрных.

— Говорите.

— Пятого я дал вам записку с ложным часом и поставил вас под проверку вместе с остальными. Перед этим вы сказали ротмистру обо мне правду, когда проще было промолчать. На дорожке вы спросили меня прямо, а я замялся…

— На секунду, — сказала Вера. — Я считала.

— На секунду. У аппарата я сказал, что извиняться не стану. — Я помолчал. — Я вас обидел, Вера Николаевна. Простите меня. За проверку и за то, как я с вами говорил.

Она положила чёрного ферзя в ящик и подержала крышку, не закрывая.

— Проверка была правильная. Я вам это сама сказала.

— Сказали.

Ходики над доской тикали. Вера смотрела на меня и ждала, видно, что дальше будет про утечку, про Данилова, про то, что иначе было нельзя. Я молчал.

Она закрыла ящик.

— Хорошо. Я принимаю. — Ящик она поставила на край стола, к стене. — Если вам опять понадобится поставить меня на доску, ставьте. Только скажите мне об этом раньше, чем я спрошу сама.

— Скажу.

Вера придвинула ко мне пустую доску.

— Вы играете, Михаил Викторович?

— Плохо.

— Это я проверю.

В окно со двора постучали. Под окном стоял Сучков, красный, запыхавшийся, с тряпкой в кулаке.

— Михаил Викторович! Савелий пробовать зовёт! — Он перевёл дух. — И ещё велел сказать, чтобы вы японскую бутылку с верстака забрали. Говорит, стоит там и на неё смотрит.

— Какую бутылку? — спросила Вера.

— Вчерашнюю, от Сакаи. — Я достал записку и подал ей. Она прочла, лицо у неё не изменилось, и вернула мне листок.

— Писано вчера. Значит, завтра. Десятое. — Она встала и задвинула стул. — Ночью у аппарата буду я. Борису Ивановичу с одной рукой ночь не высидеть. А сейчас я хочу посмотреть, как пойдёт машина.

С разрешения Бориса Ивановича пробовали на боковом пути: подняли машину до верхней стрелки и спустили обратно. Дальше вниз не пускал стоявший у стрелки вагон, а на главный Белов без нужды её и сам бы не повёл. Пар Гусев поднимал с обеда. Белов встал в будке на своё место у рычагов, но рук к ним не протягивал, перевязанную держал у груди, а на регуляторе стоял Сучков. Я присел у шарнира, а Вера осталась у стены мастерской рядом с Петровым, который пришёл посмотреть на чужую работу и делал вид, что пришёл за ключом.

— Яков, — сказал Белов. — Помалу.

Сучков потянул регулятор. Машина вздохнула, дрогнула и пошла, и тяга у меня перед лицом двинулась ровно, без того частого железного стука, который я слышал в ту ночь сквозь пар. Новый палец блестел в шарнире смазкой. Белов высунулся из окна будки и слушал, наклонив голову к шарниру, пока она поднималась к верхней стрелке, а потом, когда она шла назад, тоже слушал и ни разу ничего не сказал.

— Стоп, — сказал он у мастерской.

Он слез сам, по одной ступеньке, держась здоровой рукой, обошёл её кругом и положил ладонь на тягу.

— Ходит, Михаил Викторович. Не бьёт. Принимайте. — Он помолчал. — Яков ставил. Я только глядел.

Сучков в это время лез с маслёнкой под раму. Сапоги его, торчавшие из-под машины, перестали двигаться и не двинулись, пока Белов не отошёл.

— Принимаю, — сказал я.

Белов вытер ладонь о штаны и посмотрел на стену мастерской, где стоял велосипед.

— Борису Ивановичу доложить надо. Пусть вычеркнет из книги «неисправна».

— Я передам, — сказала Вера. — Я всё равно иду туда.

— Нет уж, Вера Николаевна. Неисправной её записали без меня, я в тот час на ступеньке сидел. Исправной пусть запишут с моих слов.

Он вывел велосипед на дорожку вдоль южной стены, оттолкнулся и поехал, растопырив локти. Проезжая мимо Веры, он покраснел и, не поворачивая головы, сказал:

— Это я не катаюсь, Вера Николаевна. Это я по службе.

— Я вижу, — сказала Вера.

В конце дорожки он остановился, слез, не упав, перевёл велосипед через пути в поводу и пропал за углом станционного дома.

Бутылку я забрал с верстака и отнёс в станционную перевязочную. Овчинников сидел там у окна, резал бинты и скатывал их в тугие валики, а валики уже стояли на полке в два ряда.

— Коньяк, — сказал он, повернув бутылку к свету. — Раненому полстакана перед тем, как я полезу к нему в рану, — первое дело. Мне ни капли: выпивши я режу хуже. От кого?

— От японского капитана. За моё здоровье.

— Ну, за чьё-нибудь да пригодится, — сказал Овчинников и поставил бутылку на полку, между карболкой и бинтами.

Что японцы подходят к Дашичао, штаб знал и без японского капитана, а принеси я туда записку, мне бы сперва объяснили, почему японский капитан пишет поручику о здоровье. Мне Сакаи писал про Каменный. Бутылку его мальчишка донёс до наших ворот, когда машина вторые сутки стояла у всех на виду, а день Сакаи знал вперёд меня: в толстой книжке у меня была неделя, а у него — число. Кто отпустил тормоз на верхнем тупике, я так и не узнал. Вечером Белов вернулся к машине на велосипеде и остался при ней на ночь под парами, Петров по моему слову не тронул гружёную платформу, а Крылов с двумя сел у южной горловины смотреть.