А со стороны развилки голоса остановились. Там кто-то окликнул, ему ответили, шаги дальше не пошли: хвост встал на развилке смотреть дорогу, как говорил Крылов. Голова каравана тем временем подходила к Фомину. Ещё минута — и ящики пройдут восточный край, и брать их придётся на открытой тропе, бегом, вдогонку. Начать сейчас — хвост окажется у меня за спиной, в гаоляне, где я его не увижу.

Японец с винтовкой поравнялся со мной. Он шёл боком ко мне, рукой подать, и смотрел на носильщика, а не в гаолян. Я выстрелил дважды.

Он сел на тропу, потом лёг, и тут же на восточном краю ударили фоминские — вразнобой, с лязгом затворов между выстрелами. Носильщики бросили шесты, ящик глухо ударился о землю, и все они с криком полезли в гаолян кто куда. Один проломился прямо на меня: без шапки, глаза белые, руки пустые.

— Носильщик! Не стрелять!

Я отпихнул его обратно на тропу, и он побежал по ней на запад, к развилке, мелькая голыми пятками.

Охрана в бег не бросилась. Передние ушли в гаолян на южную сторону и оттуда сразу ответили, не целясь, на звук: над головой защёлкало по стеблям, сверху посыпались срезанные листья. Это было по уговору: с юга — японцы. Фоминские били через тропу на юг, и кто-то из них ругался между выстрелами — про комаров, про жару и про чью-то мать, всё одной строкой.

А потом ударило сзади. С северной стороны, слева, оттуда, где наших быть не могло: Крылов лежал правее, у межи. Пуля прошла над самой тропой, вторая сшибла стебель у моего плеча. Солдат рядом со мной развернулся на звук и вскинул винтовку.

— Отставить! — Я ухватил его за ремень. — Голос! Крылов!

— Здесь, ваше благородие, — вежливо ответил Крылов справа, от межи.

— Фомин!

— Здесь! — Далеко, на восточном краю.

Слева никто не ответил. Слева трещали стебли.

Хвост не стал стоять на развилке. Он вошёл в гаолян с нашей стороны и шёл теперь вдоль тропы к ящикам, у нас за спиной, и уговор «с севера — свои» кончился в одну минуту. Я лёг за убитого японца, лицом на север, и стал слушать гаолян так, как в той жизни слушал в дыму тоннеля свою бригаду: кто где должен стоять, кто откуда кричит, а кто молчит.

Стебли передо мной разошлись. Японец лез на меня штыком вперёд, пригнувшись, лицо мокрое, рот открыт, и увидел меня в ту же секунду, что и я его. Я развернулся — в плече резануло, будто ножом, — и выстрелил ему в грудь. Он упал на колени и повалился вперёд, а винтовка легла поперёк моих сапог.

Впереди, у фоминских, кто-то вскрикнул и закричал, не стесняясь:

— Ранило! Ваше благородие, ранило меня!

— Лежи! — заорал Фомин. — Лежи, где лежишь, не ползай!

Я откинул дверцу барабана и стал выбивать стреляные гильзы по одной, а новые патроны вставлял на ощупь, не глядя, слушая гаолян. Один патрон выскользнул из пальцев в пыль, искать его я не стал. Слева, совсем близко, кто-то шёл, раздвигая стебли, и остановился. Потом пошёл назад. Справа, у межи, грохнуло два раза подряд, и оттуда сказал Крылов:

— Держу.

На южной стороне кто-то коротко крикнул по-японски, ему ответили слева, у меня из-за спины. Стрельба пошла реже, потом откатилась: с юга — в глубину гаоляна, слева — к развилке. Ещё два выстрела вдогонку от фоминских, треск стеблей, топот, и стало так тихо, что я услышал, как над ухом звенит комар.

— К ящикам! Голос!

— Иду!

— Иду, ваше благородие!

Я вылез на тропу. Ломаные стебли лежали поперёк неё, как после града. Японец, которого я застрелил первым, лежал лицом вниз, рядом с ним — ящик, обитый по углам жестью, шест переломлен пополам. Дальше на тропе стоял второй ящик, на целом шесте, а ещё один носильщики успели утащить на южную сторону, и конец шеста торчал из гаоляна, как шлагбаум. За ним через тропу я пошёл сам.

Ящик оказался тяжёлый, как с путевыми накладками; я выволок его за шест на тропу, и в плече отдалось на каждом рывке. Солдат подал мне штык, я поддел крышку, гвозди вылезли с визгом. Внутри, плотно, столбик к столбику, лежали монеты в синей бумаге — такие же, какие японец выкладывал на стол у Купца. Солдат присвистнул и тут же испуганно оглянулся на межу.

Он же потянулся к убитому японцу: на поясе у того висел кожаный кошель.

— Только ящики, — сказал я. — Остальное не трогать.

Он убрал руку.

Раненый лежал у тропы на восточном краю, там, где была голова каравана: молодой солдат из фоминских, штанина на бедре мокрая и чёрная, пуля прошла вскользь, по мясу. Фомин перетягивал ему ногу ремнём выше раны и ругал за то, что тот полез смотреть, куда ему попало. Второго я нашёл сам: тот самый солдат, которого я держал за ремень, только теперь увидел, что левый рукав у него в крови до локтя. Пулю он поймал ещё в начале, когда ударил хвост, — по мякоти предплечья, насквозь.

— Не болело, ваше благородие, — сказал он, глядя на рукав с удивлением. — Ей-богу, не болело.

Ящики понесли по двое на шест, к меже, где стоял Крылов. Шесты гнулись, и солдаты шли, приседая под ними, как под рельсом. Раненного в бедро вели под руки, второй шёл сам, прижимая руку к груди, и нёс свою винтовку в здоровой. Крылов пропустил всех мимо себя на межу и пошёл последним. У выхода, в стеблях, лежал японец, лицом в землю.

— Один, — сказал Крылов. — Хотел на межу. Остальные ушли. — Он снял фуражку, вытер лоб рукавом и надел снова. — Своих, кажется, унесли. Не видел. Слышал.

У могильных холмиков нас ждали Лю Шэн и Павел, оба в пыли до бровей: лежали, как было велено. Лю Шэн посмотрел на ящики, потом на раненых и ничего не сказал.

— Фомин. Раненых и двоих своих — на Каменный, к фельдшеру. Остальные со мной. Голову ты удержал хорошо.

Фомин покраснел до ушей так, что было видно даже под пылью, и гаркнул:

— Рад стараться, ваше благородие! — И сразу, тем же голосом: — Ты — под руку его! Ты — сзади! На Каменный, шагом, не отставать!

Остальные взялись за шесты. Лю Шэн пошёл впереди, своей тропой, на восток, и до самого заката никто из нас больше не разговаривал.

Фанза под сопками стояла без крыши: глинобитные стены по плечо, внутри обвалившийся кан с чёрным от копоти устьем, во дворе высохший вяз. Мы пришли, когда солнце садилось в гаолян, и поставили ящики у стены. Купец уже был там. Он сидел под вязом на войлоке, который ему расстелили, а при нём десятка полтора конных, с винтовками поперёк сёдел. Лошади фыркали и мотали головами от мошкары.

Вставать Купец не стал. Он сказал Павлу одну короткую фразу, глядя на ящики, а не на меня.

— Он спрашивает, что в ящиках, — сказал Павел.

— Долг. За троих — японское серебро, не меньше последней ставки японца. И за опоздание к поезду. Здесь и то и другое.

Павел перевёл. Лю Шэн стоял у стены, спрятав руки в рукава, и не сводил с Купца глаз. Купец шевельнул пальцем. Его человек слез с коня, поддел ножом крышку ближнего ящика, вынул столбик в синей бумаге и подал хозяину. Купец взвесил его на ладони, надорвал обёртку ногтем большого пальца — серебряное кольцо звякнуло о монету — и долго смотрел на то, что увидел. Потом посмотрел на ящик: на жесть по углам, на обломок шеста, привязанный к ручке.

И засмеялся. Он тяжело смеялся, всем грузным телом, будто смех поднимался у него откуда-то из живота и не сразу находил выход, и конные переглянулись между собой. Купец сказал что-то, не переставая смеяться, и вытер глаз костяшкой пальца.

— Ты платишь мне моими же деньгами, — сказал Павел. — Он говорит: японец должен был привезти ему эти ящики сегодня. Привёз ты.

В той жизни о крушении поставщики узнавали первыми, я ещё не успевал доехать до места. К утру домкраты, шпалы и кран дорожали втрое, и я платил: под откосом лежал состав, а на перегоне стоял график. Всю жизнь мне хотелось хоть раз расплатиться с таким продавцом его же деньгами. Пришлось это сделать в Маньчжурии, на чужом войлоке, и смеялся при этом хунхуз.

— Ты хотел японского серебра, — сказал я. — Вот оно.

Купец ответил, уже без смеха, и Павел перевёл: